Чтение онлайн

– Салли, – начал он.

– Саманта.

Он изобразил свою самую обаятельную улыбку.

– Да, конечно, Саманта. Прости. Это Билли. Он еще не видел пруд. Покажешь ему?

Саманта улыбнулась.

– Да, конечно, Джек. Пошли, Билли, пруд тут классный.

Билли не успел ничего возразить, как его потянули в направлении черного входа.

– Ублюдок, – прошипела кузина.

– Да, да, конечно. Я занят. А ты в будущем держи свой поганый рот на замке.

Он направился прочь, но успел услышать, как она добавила:

– Надеюсь, ты заразишься от нее лобковыми вшами.

Ник приходит в себя гораздо быстрее меня, и до того, как успеваю осознать, что делаю, я уже стою в своем саду позади дома, руки у меня трясутся, и одной из них я пытаюсь поднести зажигалку к сигарете, а второй держу чашку с кофе. Я много курила в «Окдейле» из-за скуки или для того, чтобы выйти на свежий воздух, но несмотря на то что я бросила курить после выхода на свободу, у меня всегда есть дома пачка сигарет на всякий случай. Чай для решения проблем, кофе и сигареты для кризисных ситуаций.

Проходит целых десять минут перед тем, как Ник обращается ко мне, и начинает он очень нерешительно, словно пытаясь не расстроить меня еще сильнее.

– Когда ты в последний раз видела отца?

Я почти забыла о том, что мы недавно познакомились, и он понятия не имеет о положении дел в моей семье.

Я собираюсь с силами.

– Папа несколько раз пытался навестить меня в «Окдейле». – Я испытываю чувство вины, только произнося эти слова. – Но я отказывалась с ним встречаться, отказывалась вообще выходить из камеры.

Ник в замешательстве, и я его не виню. Уже наступил вечер, вероятно, холодно – замечаю гусиную кожу у него на руках, но сама не чувствую холода, а он не жалуется. Может, мое тело просто закрывается от внешнего мира, отключая по одному органы чувств, пока в один из дней я просто не прекращу свое существование.

– Мне кажется, ты говорила, он тебя поддерживал? Не бросил тебя? Почему ты не захотела с ним встретиться?

– Да, он меня поддерживал. – Я снова вижу папино лицо, когда председатель коллегии присяжных произнес это слово. Виновна. – Больше, чем я того заслуживала. И он не бросил меня даже после того, как меня отправили в «Окдейл». Он день за днем сидел перед зданием. В конце концов через шесть недель он сдался и перестал приходить.

Я одновременно испытывала огромное облегчение и разочарование. Он продержался дольше мужа, но в конце все равно сделал то, что я предполагала. Что сделали все остальные люди из моей прошлой жизни. Он сдался и бросил меня, оставив альбом у надзирателей.

Я не рассказываю Нику все. Не рассказываю о том, что надзиратель, которому мой отец передал альбом, отказывался отдавать его мне – я никогда не была «мила» с ним, чтобы заслужить привилегии. Мы в «Окдейле» были между молотом и наковальней: если я не жаловалась, он знал, что может относиться ко мне, как заблагорассудится, и без оказания сексуальных услуг я никогда не увижу то, что мне оставил папа. Если же я пожалуюсь старшему надзирателю, то на мне будет клеймо доносчицы, и уже остальные сотрудники сделают мою жизнь невыносимой. Я не собираюсь рассказывать Нику, как получила альбом: одним прекрасным утром в нашу палату зашла Кэсси и просто вручила мне его, не говоря ни слова. Кэсси ни разу не пожаловалась из-за того, что на протяжении целых трех лет я не смогла заставить себя его открыть. Это еще одна вещь, о которой я ее никогда не спрашивала, это еще один мой долг ей. Я стольким ей обязана и никогда не смогу с ней расплатиться.

Я хотела, чтобы папа забыл обо мне, притворился, будто у него никогда не было дочери и внука. Я не могла даже думать о его еженедельных посещениях, о том, что ему придется терпеть во время проводимого надзирателями обыска – доблестными тюремными стражами, большинство из которых обожали издеваться и запугивать. Я представляла, с чем ему придется столкнуться на работе, в пабе и гольф-клубе. Там ему ежедневно будут напоминать, что его дочь – убийца. Это и так будет трудно, без дополнительного позора, когда нужно сидеть напротив меня с другой стороны стола и говорить о погоде или о том, что наша соседка Джин сделала с бегониями.

В последние четыре года я думала о папе по крайней мере два раза в день. Я гадала, чем он занимается, справляется ли он, все ли у него в порядке. Я так старалась о нем позаботиться после смерти мамы, чтобы он не впал в депрессию и ему не было очень скучно. Кто-то делал это после того, как меня посадили? Или ему позволили погрузиться в его собственный маленький мирок, в котором я виновна во всем, что пошло не так в его жизни? Он возненавидел меня во время моего отсутствия? Я это заслужила.

Ник слушает мой рассказ не перебивая и берет меня за руку, когда я начинаю молча плакать.

– Если твой отец всегда тебя поддерживал, зачем ему сейчас так мучить тебя? – удивляется он, разговаривая скорее сам с собой, чем со мной.

– Не знаю. Но это одеяльце – одна из тех вещей, которые я просила его сохранить для меня перед началом судебного процесса. Я и подумать не могла, чтобы оно отправилось в какую-нибудь благотворительную организацию или, хуже того, его просто выбросили. Эта мысль была для меня невыносима! Никто другой не мог послать его мне, никто.

– Это должен знать твой отец, – разумно заключает Ник. – Он должен понимать: ты поймешь, что его прислал именно он. Я практически ничего не знаю про твою семью, но это не похоже на дело рук старика с разбитым сердцем. Откуда он мог узнать, где ты живешь? Судя по тому, что ты рассказала, он не относится к тем типам, которые стали бы тебя выслеживать, сидя в кустах у дома.

– Не знаю, – повторяю я, напоминая заезженную пластинку. Не представляю, что еще можно сказать.

– Твой отец мог кому-то отдать одеяльце? Это очень важно, Сьюзан. Подумай, пожалуйста.

Его голос звучит напряженно, в нем слышится необходимость все выяснить. Мне становится немного не по себе. Не слишком ли близко к сердцу он это принимает? Это не его горе. У меня на совести окажется еще одна испорченная жизнь? Еще одна сломанная карьера, еще один мужчина в плачевном состоянии?

Я молчу, а Ник продолжает:

– Я думаю, тебе нужно встретиться с отцом, Сьюзи.

Я слышу эти слова и понимаю, что так оно и есть, но единственное, о чем могу думать, так это о том, что он назвал меня Сьюзи. Марк – единственный человек, который так меня называл. Странно слышать, как это слово слетело с губ Ника. Как я вообще могу считать, будто изменяю мужу, разговаривая с другим мужчиной? Я не видела Марка четыре года. Я заставляла себя не писать ему и не звонить, мне потребовалась вся моя сила воли, чтобы сохранить остатки самоуважения, когда мне хотелось умолять его прийти на свидание и сказать, что я не одна. Потеря Марка была еще одной тяжелой утратой. Он находился в таком месте, где я не могла его увидеть, поговорить с ним, положить голову на сгиб его руки и разделить свое горе из-за утраты Дилана. Сейчас он вполне может быть с другой женщиной, снова жениться и завести еще одного ребенка. Только богу известно, сколько раз я об этом думала. Проблема с зачатием была моя, не его, и я сотни раз мучила себя, представляя своего бывшего мужа и его новую беременную жену. Так почему я не могу двигаться по жизни дальше и позволить себе быть счастливой? Почему желать, чтобы этот мужчина меня обнял, сделал так, чтобы я чувствовала себя лучше – это преступление?

– Сейчас? – Я понимаю, что Ник выжидающе смотрит на меня. – Ты хочешь, чтобы я сейчас ему позвонила?

– Ты же хочешь со всем этим разобраться? Хочешь выяснить, почему он это сделал?

Нет, на самом деле не хочу. Дело в том, что не может быть никакой хорошей причины. В этом нет ничего, что делалось бы мне во благо. Что отец написал в моем альбоме? Это поможет мне понять? Понять то, что я сотворила со своей жизнью? Понять, что я сотворила со своей семьей? Поздравляю тебя, папа. Теперь я вижу это яснее, чем когда-либо.