Чтение онлайн

окрестными кварталами, обычно старался попасть домой засветло, чтобы,

стало быть, не встретиться с ведьмой. А тут забегался и возвращался в

полной темноте. Шел не дыша, стараясь унять оглушительный стук сердца,

то и дело оглядываясь в сторону затаившихся кукурузных джунглей. Потом

не выдержал. Припустил бегом. В то же мгновение жесткая, словно из

пыльной жести, листва заскрежетала, зашуршала, и на дорожку с хряском

вырвалось что-то черное, стремительное, от которого, как в дурном сне, Толя

20

так и не смог убежать.

Он даже закричал тогда от испуга, а ведьма в два прыжка подкатила под

ноги, запрыгала вокруг, радостно разевая пасть и восторженно дыша.

Вывалив язык, она упорно стремилась лизнуть Толю в лицо, взвизгивая от

нетерпения и преданности.

— Дружок! Дружок!

Так было покончено с детскими страхами. С прочими ребячьими

слабостями: с робостью, неумением постоять за себя — быстро покончило

то, что обычно называют «улицей». И когда ее подчас упрекают во всех

смертных грехах, он не бросит в нее камень, рука не поднимется. Улица

научила стоять на ногах, даже если тебя бьют.

Это умение понадобилось уже в детстве. Война началась, когда Толе

было семь лет. Мать перенесла трудные роды, болела и долгое время не

могла работать. А отец, Павел Балинский, инвалид первой группы, не

работал вовсе. Когда-то сражался с басмачами, состоял в союзе шоферов

Востока, гонял машины по знаменитому Памирскому тракту, через

головоломные серпентины Талдыка и снежные заносы Катын-Арта.

В те годы даже летом не любили на будущее загадывать, когда в рейс

уходили. А в 1936 году в самый разгар зимы шофер Павел Балинский в

составе специальной автоколонны под командованием Оки Городовикова

чуть ли не полмесяца пробивался на помощь к жителям высокогорного

Мургаба, отрезанного от всего мира небывалыми снегопадами. Тогдашние

газеты много писали об ураганном ветре силой до двенадцати баллов, о

снежных заносах в телеграфный столб высотой, о морозах, таких свирепых,

что шоферы по двое суток не глушили двигателей, боясь разморозить

радиатор. . В том памирском походе отец себя и застудил. Да так, что не смог

вернуться к работе. В руках появилась дрожь, не удавалось даже свернуть

цигарки — все рассыпал. Когда подрос сын, он стал отцу цигарки

скручивать. Ну и прикуривать. Так начал курить. Чуть раньше, чем научился

читать.

21

Когда шоферов стали брать на фронт, отец вернулся на автобазу. Но и

тогда он редко куда выезжал, а чаще только ставил машины на смотровые

ямы, возился по ремонту. Однажды грузовик, которым он занимался, сорвал-

ся с неловко подведенного домкрата. Отцу помяло грудную клетку, и с

работой пришлось проститься навсегда.

Семью спасла мать. Едва поднявшись на ноги, она пошла работать на

мясокомбинат. Там приходилось дежурить неделями. Работала то на

погрузке, то в цехе и иногда приносила домой горсть внутреннего жира на

ужин. В редкие часы, когда собирались вместе, мать читала вырезки из газет,

которые Толя хранил в небольшом чемоданчике как самую большую и

непреходящую семейную ценность. Про двадцать восемь панфиловцев и

Клочкова-Диева. Про оборону Севастополя и героев-моряков. Приходили

соседки. Вздыхали и плакали. Вспоминали недавнюю, но теперь такую

далекую довоенную жизнь. Отсюда, из голодных сумерек сорок первого,

сорок второго, сорок третьего, она казалась вполне безоблачной и

счастливой, такой, о которой только и мечтать. .

Наверное, для мальчишек она такою и была. Но и эти голодные дни

войны имели не только цвет ожидания и нужды. Детство оставалось

детством. А над детством Толи Балинского задиристым петушиным гребнем,

веселым каменным парусом вставала древняя Сулейманка, священная для

богомольцев гора Тахт-и-Сулейман. Внизу пестрела глиняная мозаика

плоских крыш, узких улочек и тупичков Старого города, а с высоты скал

видно было далеко-далеко вокруг, может, даже за сто километров.

Не иначе она была волшебной горой, эта Сулейманка! Кажется, кто-то

очень добрый и всемогущий воздвиг для пацанов посреди городской тесноты

такую замечательно большую игрушку из так и эдак выгнутых каменных

пластов. Здесь были острые пики и грозные башни, сквозные арки и темные

пещеры. В городе распутица, ног не вытащишь, а на Сулейманке сухо, даже

тепло, если спрятаться от ветра в уютной нише или разлечься на покатых

плитах, обращенных к солнцу. В феврале появляется здесь первая травка,

22

первые цветики, желтые-желтые и с ноготок ростом. В Оше снег, а тут

снимай обувку и бегай босиком. Или лазай по скалам. От них пахнет

солнечным теплом и близким летом. Зацепки мелкие, незаметные, кажется,

не за что ухватиться, а глядишь, прилепился к скале, да и много ли надо

мальчишке — кончиками пальцев! Прилепился, перехватил руку повыше, а

там целый карниз. Наискось. Через всю гору. Можно подтянуться. Встать.

Прижаться грудью к стене. И, распластав руки, пойти, пойти с бьющимся

сердцем, с пересохшим от азарта горлом, в безотчетном стремлении

подняться еще выше, еще быстрей и там, где никто никогда не поднимался.

Опомнишься, глянешь назад, а назад ходу нет, уже не спустишься! А внизу

крошечные фигурки людей, они испуганно кричат, размахивают руками, а

тебе только это и надо; вот блаженство, когда кто-то видит, какой ты ловкий

и смелый и что тебе все нипочем!