Чтение онлайн

— Вы что это делаете, к чертовой матери? — орет он, хватая пилота за плечо. Тот, однако, весь трясется от хохота — истерического, безостановочного хохота — и кричит от радости.

Весело, весело, весело, весело

— Я спрашиваю, что вы, к чертовой матери, делаете? — повторяет Майкл.

Мы ничего не имеем против народа Ирака.

— Вы что — ополоумели?

Хохот пилота становится еще истеричнее, когда Майкл это произносит, консервы и летный шлем срываются с головы, Табита Уиншоу оборачивается к нему и произносит:

— Знаете, Майкл, я так и думала — управлять этими штуками ужасно просто, нужно только привыкнуть.

Плыви, плыви, лодчонка, с попутным ветерком

Весело, весело, весело, весело Жизнь — всего лишь сон

— Господи, где же Тадеуш? — кричит Майкл.

Наша цель — не завоевание Ирака. Наша цель — освобождение Кувейта.

— Хотите, я покажу вам, как это делается? — спрашивает Табита.

Майкл грубо трясет ее.

— Вы знаете, как сажать эту штуку? Просто скажите мне.

— Вот эта шкала, видите? — отвечает Табита, показывая на один из летных инструментов. — Это индикатор скорости полета. Зеленый — значит, нормальная, желтая — осторожно. Видите, вот тут сказано: СОН? Это означает оперативный нормальный предел скорости в воздухе.

В самом деле — если в этот конфликт окажутся впутанными невинные люди, я молюсь об их безопасности.

Майкл смотрит, как стрелка шкалы начинает переползать с зеленой дуги на желтую. От ускорения ему становится дурно. Стрелка уже у верхнего конца желтой дуги, уточки, помеченной буквами СНП.

— А это что значит? — спрашивает он.

— Никогда не превышать! — кричит в ответ Табита. От возбуждения она едва не подскакивает в кресле.

— Ради бога, Табита, сбавьте скорость. Это опасно.

Она снова оборачивается и произносит с укором:

— Летать, Майкл, никогда не бывает опасно.

— Вот как?

— Совершенно. Опасно разбиваться.

И тут с пронзительным, безумным взрывом хохота она отжимает рычаг газа до предела, самолет клюет носом, и вот они уже падают, с немыслимой скоростью сброшенные с вышины, и Майкл пуст, от его тела осталась полая оболочка, рот его открыт, и все, что было в нем, осталось где-то позади, наверху, в небесах…

Я падаю. Я падаю. Я падаю.

Сегодня вечером, пока наши части сражаются, они сами и их семьи — в наших молитвах.

Плыви, плыви, лодчонка, с попутным ветерком

Грохот оглушителен, жутко воет двигатель и ревет ветер, но поверх всего этого он по-прежнему слышит безумный хохот Табиты: нескончаемый, отвратительный хохот неискупимо душевнобольной…

Весело, весело, весело, весело

Ни один президент не способен с легкостью отправить своих сыновей и дочерей на войну.

Я падаю. Я падаю.

Храни Господь всех и каждого из них.

Падаю…

Перед нами момент исторической важности.

Пока не наступает такой момент…

Весело, весело

Наступает такой момент, когда алчность…

Весело, весело

Такой момент, когда алчность и безумие…

И вот — окончательный визг металла, пронзительный скрежет раздираемого на части фюзеляжа, и самолет наконец разлетается в разные стороны миллионом обломков, а Майкл свободно падает вниз, стремительно погружается, ничем не скованный, и между ним и землей ничего нет, лишь синее небо, и он видит очень ясно, как земля рвется ему навстречу — очертания континентов, острова, большие реки, ширь водных пространств…

Весело, весело, весело, весело

Мне больше не больно…

Жизнь — всего лишь сон

Мне больше не страшно

Жизнь — всего лишь сон... поскольку наступает такой момент, когда алчность и безумие невозможно отличить друг от друга. Разделительная линия очень тонка — словно пленка, окружающая земную сферу. Она нежно-синяя, и этот переход из синевы в черноту постепенен и очень красив.

Мир не может больше ждать.

Синьор Итало Кальвино, итальянский писатель, довольно высоко ценимый cognoscenti литературы, однажды заметил — и, по-моему, превосходно, — что нет ничего пронзительнее книги, оставшейся не завершенной автором. Такие фрагментарные работы, по мнению выдающегося мастера, подобны „руинам честолюбивых проектов, тем не менее сохранившим следы великолепия и тщательности, с которыми были замыслены“.

Как уместно, как мило и иронично, что синьор Кальвино высказался по этому возвышенному поводу в серии своих эссе, которая сама осталась незавершенной в момент его кончины! И как кстати эта фраза сейчас, когда мы говорим о данной книге — усеченной работе автора, который и сам был срезан в расцвете своего литературного дара, работе, являющей нам его стиль во всей мощи и великолепии (более того — работе, которая со временем, вероятно, будет признана его шедевром!).

Я хорошо знала Майкла Оуэна, и к его книге испытываю то, что преданный родитель должен чувствовать к любимому чаду, ибо расцветала и формировалась она под моим благожелательным патронажем. Поэтому когда до издательства „Павлин-пресс“ донеслась горькая весть о гибели Майкла, наша первая реакция — потрясение и скорбь — сменилась убежденностью в том, что мы не можем отдать лучшей дани его памяти, нежели отправить его последнюю работу в назначенный ей путь. Именно по этой причине (невзирая на злонамеренные намеки, отпускавшиеся разными массовыми изданиями) мы публикуем ее, не успел еще улечься острый общественный интерес к семейству Уиншоу и всем его делам после недавних сенсационных событий.

Можно сожалеть об остроте этого интереса, но игнорировать его совсем представлялось бы неразумным. Посему я взяла на себя смелость в качестве введения к исторической хронике Майкла включить в его книгу полный и подробный отчет о кошмарных убийствах, имевших место в Уиншоу-Тауэрс ночью 16 января сего года. Сочинение этой главы — составленной на основе подлинных полицейских протоколов и фотографий (более наглядных и тревожащих, как мне сообщили, нежели все, что встречалось за долгую карьеру патологоанатома, предоставившего снимки) — не доставило мне совершенно никакого удовольствия; однако широкая публика обладает несомненным правом знать все, даже самые неприятные подробности такого дела. Это — вопрос высоких принципов, кои мы, как издатели, всегда с гордостью поддерживали.

Мне, в моей ипостаси редактора, также пришло в голову, что в рукописи Майкла имеются эпизоды, по тону своему настолько похвально академические, настолько скрупулезные в своей исторической перспективе, что могли бы отпугнуть читателя, которого книга привлекла лишь из естественного и здорового любопытства и желания узнать больше о январской бойне. Таким читателям адресован мой совет: они могут без ущерба для себя проигнорировать основное повествование, ибо моим намерением в оставшейся части предисловия является на нескольких сжатых и наглядных страницах изложить всю предысторию семейства, одно имя которого — некогда служившее олицетворением всего самого престижного и влиятельного в британской жизни — теперь стало синонимом трагедии.