Чтение онлайн

Польщенный Лепид улыбался, слушая похвалы, несущиеся со всех сторон.

— Ты — мой герой, — Агриппина обвила его шею руками, желая поцеловать, но Агенобарб заплакал, и это сделала за нее Ливилла, сказав ему те же слова.

Вителлий опять зевнул, наблюдая за языками пламени, лижущими брюхо быка.

— Не сработает, могу поспорить, — обернулся он к Эмилию. — Этому быку лет шестьсот. Неужели цезарь считает, что устройство еще исправно? Кого-нибудь в нем жгли уже?

Лепид равнодушно пожал плечами.

— Я и спорить не буду, — произнес он. — Главное, чтобы этот гнусный выродок сдох. А услышу я или нет его предсмертные вопли, не имеет значения.

— А я бы послушала, — мечтательно проговорила Агриппина.

В этот миг раздалось низкое утробное мычание. Девушки взвизгнули от неожиданности. Все гости замерли, прислушиваясь. Калигула опять потряс молнией, довольно улыбаясь. Его вызолоченная накладная борода сползла набок.

Опять послышалось мычание, и столько в нем было боли и тоски, что сердца у присутствующих сжались от ужаса. Огонь полыхал все жарче, охватывая бока медного зверя.

— Эти звуки слаще любой музыки, — довольно засмеялся Калигула. — Превосходное развлечение, не правда ли, Вителлий?

Луций с трудом нашел в себе силы согласно кивнуть.

И в этот миг случилось непредвиденное. Послышался легкий треск нагретой меди, который вдруг усилился, и бык неожиданно треснул по швам и развалился на части. Гости разразились воплями, когда из чрева быка вывалилось полуобугленное тело.

Ливилла осела в обмороке, а Агриппина крепко прижала к себе сына, глядя на это жуткое зрелище. Кожа Германика являла собой единый красный волдырь, волосы сгорели, обнажив череп, глаза вытекли от сильного жара, но он был все еще жив.

В наступившей тишине все ясно расслышали его протяжный стон. Внезапно Мессалина разразилась громким, истерическим смехом. Все повернулись к ней, а она продолжала хохотать, невзирая на текущие по щекам слезы. Клавдий поспешно толкнул ее в бок, но смех ее оказался заразительным, и скоро уже все вокруг хохотали. Даже Калигула утирал лицо накладной бородой.

— Ай да бык! А меня уверяли, что он надежен! — сказал он. — Добейте его, что ли!

Стражники кинулись было исполнять приказ, держа мечи наперевес, но цезарь вдруг остановил их.

— А может, нам стоит восполнить испорченное развлечение? — спросил он у гостей. Все недоуменно посмотрели на цезаря. — Привязать его к дереву! Мы будем кидать дротики! Тот, кто поразит его насмерть, получит в награду золотую чашу!

Рабы бросились к стонущему Гемеллу и привязали его к столетнему платану, растянув в стороны руки и ноги.

— Цезарь, — кричала Мессалина посреди всеобщей сумятицы, когда мужчины разбирали пук дротиков, — позволь и мне отомстить за смерть отца!

Калигула милостиво улыбнулся ей и протянул свою золотую молнию.

— Что ж, Мессалина! Тебе начинать!

Валерия поцеловала молнию, подошла поближе, привстала на цыпочки и размахнулась. Бросок, и золотая молния закачалась, воткнувшись в сожженный дотла пах. Германик исторг громкий вопль, и в него полетели дротики со всех сторон. Стон долго звенел на одной ноте, но вдруг стих.

Калигула взмахом руки прервал забаву и замер, прислушиваясь, жив ли Германик.

— Смотри, сынок, дядя стал похож на ежика, — послышался голос Агриппины. И все рассмеялись этой шутке.

— Пора заканчивать! — Калигула протянул меч Лепиду, и тот одним движением перерезал Гемеллу горло.

— Долго же он цеплялся за свою никчемную жизнь, — с усмешкой сказал Эмилий.

— Бросить его на Гемонию! Пусть его участь станет предостережением для всех, кто вынашивает злобные замыслы! — приказал Калигула, размахивая накладной бородой. — Вам всем предназначено жить в тени моего величия! И горе тому, кто посягнет на римского бога!

Гордо задрав голову, цезарь пошел прочь. Утро, полное ярких впечатлений, должно было принести за собой не менее приятный день. Сегодня он собирался объявить в курии о возобновлении процессов об оскорблении величия. Пусть содрогнется сенат и народ римский!

Гости потянулись следом за ним во дворец, и каждый про себя обдумывал, какие дела его ожидают. А вечером должны были состояться скачки в Большом цирке, сразу после звериной травли и гладиаторских боев.

Жизнь в Риме вошла в привычное русло праздности и развлечений.