– Тому свидетельство языческий сенат —Сии дела не умирают! —Он раскурил чубук и запахнул халат,А рядом в шахматы играют.Честолюбивый сон он променял на срубВ глухом урочище Сибири,И вычурный чубук у ядовитых губ,Сказавших правду в скорбном мире.Шумели в первый раз германские дубы,Европа плакала в тенетах.Квадриги черные вставали на дыбыНа триумфальных поворотах.Бывало, голубой в стаканах пунш горит.С широким шумом самовараПодруга рейнская тихонько говорит,Вольнолюбивая гитара.– Еще волнуются живые голосаО сладкой вольности гражданства!Но жертвы не хотят слепые небеса:Вернее труд и постоянство.Всё перепуталось, и некому сказать,Что, постепенно холодея,Всё перепуталось, и сладко повторять:Россия, Лета, Лорелея.
1917
<Кассандре>
Я не искал в цветущие мгновеньяТвоих, Кассандра, губ, твоих, Кассандра, глаз,Но в декабре – торжественное бденье —Воспоминанье мучит нас…<И в декабре семнадцатого годаВсё потеряли мы, любя:Один ограблен волею народа,Другой ограбил сам себя…Но если эта жизнь – необходимость бреда,И корабельный лес – высокие дома —Лети, безрукая победа,Гиперборейская чума!На площади с броневикамиЯ вижу человека: онВолков горящими пугает головнями:Свобода, равенство, закон!Больная, тихая Кассандра,Я больше не могу – зачемСияло солнце Александра,Сто лет тому назад сияло всем?Когда-нибудь в столице шалой,На скифском празднике, на берегу Невы,При звуках омерзительного балаСорвут платок с прекрасной головы…>
1917
В тот вечер не гудел стрельчатый лес органа.Нам пели Шуберта – родная колыбель.Шумела мельница, и в песнях ураганаСмеялся музыки голубоглазый хмель.Старинной песни мир – коричневый, зеленый,Но только вечно молодой,Где соловьиных лип рокочущие кроныС безумной яростью качает царь лесной.И сила страшная ночного возвращенья —Та песня дикая, как черное вино:Это двойник – пустое привиденьеБессмысленно глядит в холодное окно!
1917
«Твое чудесное произношенье…»
Твое чудесное произношенье —Горячий посвист хищных птиц;Скажу ль: живое впечатленьеКаких-то шелковых зарниц.«Что» – голова отяжелела.«Цо» – это я тебя зову!И далеко прошелестело:Я тоже на земле живу!Пусть говорят: любовь крылата,Смерть окрыленнее стократ;Еще душа борьбой объята,А наши губы к ней летят.И столько воздуха и шелкаИ ветра в шепоте твоем,И как слепые ночью долгойМы смесь бессолнечную пьем.
1917
«Что поют часы-кузнечик…»
Что поют часы-кузнечик,Лихорадка шелестит,И шуршит сухая печка, —Это красный шелк горит.Что зубами мыши точатЖизни тоненькое дно, —Это ласточка и дочкаОтвязала мой челнок.Что на крыше дождь бормочет, —Это черный шелк горит,Но черемуха услышитИ на дне морском: прости.Потому что смерть невинна,И ничем нельзя помочь,Что в горячке соловьинойСердце теплое еще.
1917
«Когда на площадях и в тишине келейной…»
Когда на площадях и в тишине келейнойМы сходим медленно с ума,Холодного и чистого рейнвейнаПредложит нам жестокая зима.В серебряном ведре нам предлагает стужаВалгаллы белое вино,И светлый образ северного мужаНапоминает нам оно.Но северные скальды грубы;Не знают радостей игры,И северным дружинам любы:Янтарь, пожары и пиры.Им только снится воздух юга —Чужого неба волшебство —– И все-таки упрямая подругаОткажется попробовать его.
1917
«Среди священников левитом молодым…»
<А. В. Карташеву>
Среди священников левитом молодымНа страже утренней он долго оставался.Ночь иудейская сгущалася над нимИ храм разрушенный угрюмо созидался.Он говорил: небес тревожна желтизна,Уж над Евфратом ночь: бегите, иереи!А старцы думали: не наша в том вина;Се черно-желтый свет, се радость Иудеи.Он с нами был, когда, на берегу ручья,Мы в драгоценный лен Субботу пеленалиИ семисвещником тяжелым освещалиЕрусалима ночь и чад небытия.
1917
«На страшной высоте блуждающий огонь…»
На страшной высоте блуждающий огонь,Но разве так звезда мерцает?Прозрачная звезда, блуждающий огонь,Твой брат, Петрополь, умирает.На страшной высоте земные сны горят,Зеленая звезда мерцает.О, если ты, звезда, воде и небу брат,Твой брат, Петрополь, умирает.Чудовищный корабль на страшной высотеНесется, крылья расправляет —Зеленая звезда, в прекрасной нищете,Твой брат, Петрополь, умирает.Прозрачная весна над черною НевойСломалась, воск бессмертья тает;О, если ты звезда, – Петрополь, город твой,Твой брат, Петрополь, умирает.
1918
Когда в теплой ночи замираетЛихорадочный форум Москвы,И театров широкие зевыВозвращают толпу площадям,Протекает по улицам пышнымОживленье ночных похорон,Льются мрачно-веселые толпыИз каких-то божественных недр.Это солнце ночное хоронитВозбужденная играми чернь,Возвращаясь с полночного пираПод глухие удары копыт.И как новый встает ГеркуланумСпящий город в сияньи луны:И убогого рынка лачуги,И могучий дорический ствол.
1918
<Прославим, братья, сумерки свободы…>
<Прославим, братья, сумерки свободы —Великий сумеречный год!>В кипящие ночные водыОпущен грузный лес тенет.Восходишь ты в глухие годы —О солнце, судия, народ.Прославим роковое бремя,Которое в слезах народный вождь берет.<Прославим власти сумрачное бремя —Ее невыносимый гнет.>В ком сердце есть – тот должен слышать, время,Как твой корабль ко дну идет.Мы в легионы боевыеСвязали ласточек, – и вотНе видно солнца; вся стихияЩебечет, движется, живет;Сквозь сети – сумерки густыеНе видно солнца и земля плывет.Ну что ж, попробуем: огромный, неуклюжий,Скрипучий поворот руля.Земля плывет. Мужайтесь, мужи.Как плугом, океан деля,Мы будем помнить и в летейской стуже,Что десяти небес нам стоила земля.
<1918>
Tristia
Я изучил науку расставаньяВ простоволосых жалобах ночных.Жуют волы, и длится ожиданье,Последний час вигилий городских,И чту обряд той петушиной ночи,Когда, подняв дорожной скорби груз,Глядели вдаль заплаканные очи,И женский плач мешался с пеньем муз.Кто может знать при слове – расставанье,Какая нам разлука предстоит,Что нам сулит петушье восклицанье,Когда огонь в акрополе горит,И на заре какой-то новой жизни,Когда в сенях лениво вол жует,Зачем петух, глашатай новой жизни,На городской стене крылами бьет?И я люблю обыкновенье пряжи:Снует челнок, веретено жужжит.Смотри, навстречу, словно пух лебяжий,Уже босая Делия летит!О, нашей жизни скудная основа,Куда как беден радости язык!Всё было встарь, всё повторится снова,И сладок нам лишь узнаванья миг.Да будет так: прозрачная фигуркаНа чистом блюде глиняном лежит,Как беличья распластанная шкурка,Склонясь над воском, девушка глядит.Не нам гадать о греческом Эребе,Для женщин воск что для мужчины медь.Нам только в битвах выпадает жребий,А им дано гадая умереть.