Чтение онлайн

Нас сопровождал огромный наряд гвардейцев, кроме того, сотни людей бежали рядом с каретой.

— Совсем безоружных людей во Франции теперь вообще не увидишь. И даже простые женщины носят с собой ножи, дубинки или серпы, — заметила мадам Елизавета, которая в отличие от королевы выглядела довольно спокойной. — Даже у маленьких мальчиков при себе есть хотя бы рогатка.

— Пожалуйста, мадам, задвиньте занавеску, — попросила Мария-Антуанетта графиню дю Плесси. — Не могу на это смотреть.

Но когда мадам Франсина захотела оградить пассажиров кареты от взглядов толпы, раздались протестующие крики. Людовик вмешался — и нам пришлось выносить эти издевательства. Все сохраняли самообладание; даже дофин не показывал страха.

Постепенно настроение народа становилось хуже; неумытые крестьянские рожи заглядывали в окна кареты; вонючие глотки изрыгали непристойные оскорбления, и грязные лапы тянулись в карету, чтобы пощупать платья и прически Марии-Антуанетты и ее невестки.

— Это абсурд, — шепнула я в бешенстве демуазель Анжелике, — наша королева, дочь императрицы и жена монарха, мать дофина Франции, должна терпеть такие оскорбления от грязного сброда, который даже свое собственное имя правильно написать не умеет.

Но маленькая горничная к тому времени уже была так напугана, что сидела с зажмуренными глазами и не отваживалась произнести хотя бы слово. Только позже мы осознали всю трагичность ситуации. Вскоре после того как мы уехали из Варенна, прибыл генерал Буйе со своими отрядами и узнал, что король уже на обратном пути в Париж. Генерал развернул коня и еще мог увидеть, как берлина покидает Варенн.

Тут он понял, что опоздал. Но с другой стороны, если бы он успел, сколько бы могло пролиться крови. Да и исход совсем был неизвестен.

Возвращение в Париж стало чистым адом. Стояла ужасная жара, и поднимаемые лошадями облака пыли оседали на наших лицах, мы с трудом могли дышать.

Один оборванец пробрался к окну кареты и под аплодисменты окружающих плюнул прямо в лицо королю. Но больше всех страдала королева. Прибыв в Париж, она изменилась до неузнаваемости. В этой исхудавшей и седовласой женщине не было больше ничего женственного — впалые щеки, белые губы, покрасневшие глаза. Неужели это и была некогда ослепительная красавица?

— Долгие годы забот, унижений и смертельного страха окончательно сломали ее, — позже сказала мадам Франсина мадам Турнель, которая не участвовала в побеге. — Она совершенно лишилась сна и аппетита.

Возвращение в Париж длилось несколько дней. Это были «дни сияющего триумфа для всех противников монархии», как писал «Друг народа». Для короля и его семьи это было сущей пыткой.

В Тюильри Марию-Антуанетту ожидал еще один удар. Ее слуги сидели в тюрьме, и в ее личных покоях уже похозяйничали вандалы. Немногие слуги, которых не бросили в застенок, принялись за уборку.

— Ко всем бедам, в это время один из последних союзников, граф Мирабо, совершенно неожиданно умер, как я только что узнала, — говорила убитая горем мадам дю Плесси.

После смерти Мирабо радикальные якобинцы в Национальном собрании пришли к власти.

— Экстремисты шагают гигантскими шагами вперед, — сказал мне папаша Сигонье, когда мы впервые увиделись после неудачного побега. — Их поддерживают бунтующие парижане, которые ненавидят королеву, и они все громче требуют отречения короля.

От недостатка продовольствия, безработицы, галлопирующего падения курса непопулярной бумажной валюты, а теперь еще и провалившейся попытки побега «верховного слуги государства» народ вышел из-под контроля.

И 17 июля 1792 года тысячи людей направились к Марсовому полю. Там они упорно требовали, чтобы с ненавистной монархией было покончено совсем.

— Долой Людовика, предателя, — раздавалось повсюду. — Долой проклятую монархию! Нам не нужен король. Все короли паразиты.

Как мне по секрету сообщил один торговец, долго поставлявший продукты на придворную кухню, в Париже дело дошло до сильных волнений. Генералу Лафайету и мэру Байи уже надоели бунтующие плебеи.

— Черни наплевать на закон, — жаловался генерал на выступления, которые не мог сдержать.

— Гражданские права и свобода — все это хорошо, но это убийственное нападение на невинных переполнило чашу терпения, — заявил мэр Парижа. Он призвал Национальную гвардию на Марсово поле, и она без колебаний стала стрелять в толпу.

Тем самым генерал Лафайет навеки испортил отношения с народом, и Марат в своей подстрекательской газете «Друг народа» писал даже о «резне на Марсовом поле». Вскоре снова народ начал громить магазины и грабить. Подстрекала их пресса. Красноречиво и цинично Жан-Поль Марат изображал гражданам их жалкое положение и сильнее разжигал их гнев.

— Атмосфера между богатым слоем и беднейшими из бедных отравлена. Пахнет гражданской войной, — предрекал папаша Сигонье. — В каждый момент может случиться взрыв. И тогда богачам несдобровать.

К большому удивлению обитателей Тюильри, несмотря на еще более строгую охрану, на время их оставили в покое. Мы убрали следы погромов во дворце, насколько это было возможно, и радовались, что нам предоставили по крайней мере небольшую передышку. Но развязка уже была близка.

В это как ужасное, так и сумасшедшее время, когда все развалилось, на меня обрушилось личное несчастье, хуже которого я себе и представить не могла. И даже сегодня, по прошествии почти двух десятилетий, мне трудно писать об этом.

Мой сын Жак, которого я считала в безопасности в замке Плесси в Арси-сюр-Обе и который, по словам моей матери и замкового священника, великолепно превратился в хорошенького живого мальчика, охотнее всего устраивавшего всякие безобразия, не будучи при этом злым ребенком, исчез из замка.

После тщательных поисков так и не удалось найти следов Жака Берто, который жил в обманчивой безопасности под фальшивым именем Антуана Массела, внебрачного сына служанки в Плесси.

Сначала поиски велись в строжайшей секретности, так как старались избежать огласки. Дети убегали, но всегда, как правило, возвращались. Только Антуан исчез бесследно. Пока один графский полевой сторож в отдаленном сарае не нашел труп, обглоданный крысами и бродячими кошками. Насколько можно было еще понять, моего сына задушили, а на груди ребенка ножом вырезали большую букву «Б».

Что означал этот инициал? Берто? Едва ли. Бастард? Невероятно, внебрачные дети толпами бегают всюду, и никого это не волнует. С уверенностью можно было сказать — Б — это Бурбон. Об этом говорило и то, что к одежде ребенка прикрепили трехцветную кокарду. Когда я узнала от мадам Франсины об этом ужасе, то чуть не лишилась разума.

— Какие звери могут решиться на то, чтобы хладнокровно убить невинного маленького ребенка? — закричала я в отчаянии.

— От этого отпрыска Бурбонов избавились самым легким способом. Других, которые находятся на мировой сцене, похоронят в нужное время, прикрывшись законом, — предположила моя госпожа. — Королю, его супруге и, возможно, еще и мадам Елизавете они устроят процесс, и всех приговорят к смерти. Маленькому дофину придется умереть как бы от детской болезни.