Камеристка
Шрифт:
Разговор длился несколько часов; к нему потом присоединился и Людовик XVI. Только далеко за полночь «португальский посланник» покинул Тюильри.
На следующее утро он явился уже рано утром, и часовые снова его вежливо приветствовали.
Потом Людовик сообщил шведу:
— Я решился. Я остаюсь. Я давал Национальному собранию королевское честное слово, что больше не буду предпринимать попыток к бегству.
Граф не мог поверить своим ушам.
— Но, сир, мой план гораздо лучше и продуманнее, чем тот. Что значит честное слово, вынужденно данное этой банде безбожников, а может, и убийц? Оно вообще не имеет значения, когда речь идет о безопасности его величества и его супруги. Подумайте о будущем дома Бурбонов, подумайте о вашем сыне, сир.
Но Людовик окончательно решил. Когда король увидел, что Акселю фон Ферзену нечего больше возразить, он ему сообщил:
— Как только объединенная армия европейских держав вступит во Францию, я позволю группе заговорщиков «похитить» меня. Отряд солдат будет ждать меня в лесах к северу от Парижа.
Людовик предавался детской надежде, что революционеры, испугавшись иностранных армий, больше не отважатся напасть на него.
— Я им понадоблюсь в некотором смысле, как гарант, чтобы они сами смогли избежать смерти, — продолжал фантазировать король.
Аксель фон Ферзен изложил потом эту сцену в письме к моей госпоже.
«Королю стало ясно, что он упустил самый лучший момент для бегства. Оно должно было бы состояться 14 июля; но его собственный брат дал ему тогда совет этого не делать. И маршал де Брольи, командующий войсками, будто бы сказал: „Да, сир, конечно, мы можем отправиться в Метц — но что мы будем делать, когда окажемся там?“».
Это был последний разговор короля с графом. Он втиснулся в свое придворное платье с красным шарфом, нацепил на широкую грудь орден Святого Людовика и напялил потрепанный парик.
«Он выглядел как трагическая фигура из давно миновавших времен», — писал Аксель фон Ферзен.
Граф еще раз вернулся в Тюильри в сопровождении офицера гусар и официально отужинал с королем и королевой. Никто не говорил о побеге. Все поддерживали оживленную светскую беседу.
Впервые за последнее время королева постаралась прихорошиться. Мадам Кампан очень туго зашнуровала ей талию, что при ее худобе было нетрудно. И благодаря этому королева выглядела немного полнее, отчего создавалось обманчивое впечатление, что у нее округлые бедра и пышное декольте.
Мадам Франсина подкрасила Марию-Антуанетту. Морщины на лбу и темные круги под глазами исчезли под слоем пудры; сильные румяна на щеках придавали лицу свежесть, и черные мушки на левой стороне подбородка и на груди, так же как пышная увеличенная накладками из волос прическа, создавали обманчивое впечатление, что все как прежде.
— Королева выглядела в этот вечер очень красивой; мадам старалась казаться бодрой и спокойной, — сообщала графиня, которая принимала участие в этом праздничном ужине. — Королева достала свое самое элегантное платье, которое быстро ушили. При переделке убрали подушечки на бедрах. Кроме того, она снова надела некоторые из своих самых дорогих украшений. Граф Аксель не сводил глаз со своей любимой. Как же, должно быть, страдал этот человек из-за того, что Людовик оказался столь неблагоразумен.
После очаровательного вечера «португальский посланник» покинул зал, свистнул своему псу и вышел в полночь через главный вход из дворца.
— Королева нездорова, — сообщила на следующий день моя госпожа, — она не может встать с постели. Вчерашний вечер лишил ее последних сил.
Глава девяносто седьмая
Интеллектуалы в клубе спорщиков, демагоги в кафе в Пале-Рояле, простые граждане в бистро, рабочие в пригородах или жены рыбаков на Сене — все озабоченно спрашивали себя, что общего имело это с подозрительным приближением австрийских войск к границе. Кто скрывался за этим?
Ответ был прост: это «невозможная» иностранка и бывший король. Они ведь попытались уже бежать из страны и доказали свое коварство. А потом были еще и изгнанники-аристократы в немецком Кобленце, которые постоянно болтали о контрправительстве и не прекращали создавать заговоры против своих свободолюбивых соотечественников. Потом еще высшая аристократия, жалкий монархистский сброд. И ни на йоту не лучше были ленивые делегаты в парламенте, которые охотно прислушивались к предательским слухам.
«Каждый, кто не отдает все силы для укрепления свободы народа, — враг революции. И чтобы исключить всех этих врагов, есть всего одно-единственное средство — война. Только вооруженное столкновение очистит авгиевы конюшни от навоза и от контрреволюционных свиней. Всего одна битва, и как можно более кровавая, которая надолго останется в памяти у всех, может придать новый порыв слабевшему движению.
Этой патетической статьей Камиль Демулен постарался привлечь к себе внимание».
Нашлось и несколько разумных людей, которые отважились противопоставить разжигателям войны контраргументы. Например, возражение, что французская армия вообще не в состоянии выдержать даже самую короткую битву.
— Они бы страшно опозорились, — сказал папаша Сигонье, который, как всегда, мыслил трезво.
— Кому удавалось когда-нибудь выиграть войну, не имея достаточно офицеров? — спросил и Жюльен. — Большинство из них ведь покинули страну. Запасы и вооружение армии чрезвычайно скудны. И еще одно: швейцарские полки сразу откажутся участвовать в таком сражении.
Но голоса разума мешали, и поэтому их намеренно не слышали. То, чего хотели, было в принципе довольно просто: предатели славной революции должны быть ликвидированы, а австрийцев нужно уничтожить.
Самыми злобными подстрекателями войны являлись жирондисты.
Как уже сообщалось, Австрия и Пруссия, которой боялись со времен Фридриха Великого, стали союзниками в Пильнице.
— Количество тех, кто считает прусских солдат непобедимыми, довольно значительно, — сказал Жюльен. А мне казалось, что в его голосе прозвучало большое уважение.
Но 1 марта 1792 года и император Леопольд II вдруг неожиданно умер в замке Шенбрунн. Получив это сообщение, королева от отчаяния чуть не лишилась разума и уверяла, что «агенты революции» будто бы отравили императора. Но по Парижу ходил слух, что Габсбург скончался на руках уличной девки вследствие передозировки средства, повышающего половое влечение.
Так как у него не осталось наследника, на трон взошел воинственный племянник Франц. Граф Колоредо, [65] его воспитатель, в одном доверительном докладе, который позже окольными путями попал во Францию, высказался о своем воспитаннике так:
— Он противник всякого вольнодумства, всяких реформ, всякой ответственности.
Собственно, новый император ненавидел свой высокий пост. Для него важны были только его собственные, совершенно личные права и его удобства. Как говорят, он никогда не читал книг.
65
Колоредо, Колоредо-Мансфельд Иероним фон (1775–1822) — граф, фельдцейхмейстер. Службу начал в 1792 году офицером в австрийской армии. В 1792-м участвовал в войне против Франции. В 1794-м в составе гарнизона крепости Конде взят французами в плен и оставлен в заключении в качестве заложника. После освобождения участвовал в 1796 году в военных действиях на Рейне.