Чтение онлайн

В числе основателей объединения был ряд известных художников. Со стороны Кандинского и Явленского единым авангардным фронтом выступали Габриэла Мюнтер и Марианна Веревкина, а также художники Адольф Эрбслё, Александр Канольдт и Альфред Кубин. Позднее к ним присоединились Пауль Баум, Карл Хофер, Владимир Бехтеев, Эрма Баррера-Босси, Моисей Коган. Последними вступили Пьер Жирио и Анри Ле Фоконье. Все вместе они представляли довольно пеструю смесь талантов и почерков. В списке участников значились имена художников из Германии, Франции, Австрии, России и Италии. Помимо художников и скульпторов членами общества были избраны также музыканты, поэты, танцовщики и художественные критики.

Если бы в нужный момент не нашелся человек, организовавший все выставки объединения, из этих восторженных идей ничего бы не вышло. Этим человеком стал тайный советник Хуго фон Чуди, назначенный тогда генеральным директором всех баварских музеев{33}. Когда Чуди попросили помочь, он обратился к Генриху Таннхаузеру, у которого в Мюнхене были лучшие выставочные помещения. Таннхаузер согласился, и первая выставка Нового объединения состоялась в его мюнхенской галерее 1–15 декабря 1909 года{34}. Публике было представлено искусство, которое теперь считается классикой. Тогда же оно вызвало бурную реакцию. Публика ругалась, грозилась и плевалась в картины. «Город искусств» Мюнхен смотрел на художников неприязненно, если не сказать враждебно. Исключением был фон Чуди.

Вторая выставка Нового мюнхенского объединения художников, прошедшая с 1 по 14 сентября 1910 года, также вызвала волну общественного гнева. В этот раз участников прибавилось, круг экспонатов расширился{35}, стал стилистически разнообразнее — на любой вкус. Но, как и после первой выставки, публика в ярости отвергла произведения как своих, так и приглашенных художников.

Важно назвать хотя бы некоторых гостей, чтобы подчеркнуть интернациональное значение этого художественного объединения: братья Давид и Владимир Бурлюки, Василий Денисов, Александр Могилевский, Жорж Брак, Андре Дерен, Жорж Руо, Морис Вламинк, Кеес ван Донген, Пабло Пикассо.

Франц Марк был так потрясен выставкой, что незамедлительно обратился к Кандинскому и Явленскому с просьбой принять его в члены объединения. Между Марком и Кандинским завязалась тесная дружба. Она легла в основу их сотрудничества, итогом которого чуть позже стал «Синий всадник».

Пресса захлебывалась ненавистью к художественному авангарду, который был широко представлен на выставке. Корреспондент газеты Munchener Neuesten Nachrichten [5] писал: «Либо следует предположить, что большинство участников и гостей объединения спятили, либо мы имеем дело с бессовестной профанацией на потребу сенсационности, свойственной нашему времени». Если бы автор этих слов был сейчас жив, он бы сгорел от стыда. Но благодаря этим строкам мы, на мой взгляд, имеем бесценный документ эпохи. Он свидетельствует о культурном климате, в котором приходилось работать художникам авангарда, боровшимся за выживание в угрожающем потоке ненависти. Я думаю, что нынешние молодые художники, если сравнивать их с коллегами начала нашего века, живут в настоящем раю, что, кстати, совершенно не на пользу искусству. Как показывает исторический опыт, искусство, развивающееся вопреки общественному мнению, зачастую сильнее искусства, сформировавшегося в эпоху неограниченных возможностей.

Если бы дело было лишь в публичных поношениях художественного объединения, некоторые его участники воздержались бы от капитуляции. Но кризис набирал силу в собственных рядах, нанося движению больший урон изнутри, нежели враждебное окружение. Уже весной 1911 года стало заметно напряжение, приведшее к расхождению в оценках членов жюри. Особенное недоверие среди сомневающихся авангардистов вызывали картины Кандинского, все более тяготевшие к абстракции. Как бы странно это ни прозвучало, именно они стали камнем преткновения, положившим начало разногласиям в самом лагере авангардистов, распавшемся на три партии. Художественные концепции Кандинского разделял Франц Марк, которого я хочу упомянуть особо, 10 августа 1911 года в своем письме к другу Августу Макке он так описывает взрывоопасную атмосферу: «Мы с Кандинским с большой долей вероятности предполагаем, что следующее жюри (намеченное на конец осени) приведет к бурному противостоянию, и сейчас или в следующий раз произойдет размежевание, возможно выход одной или другой партии, вопрос только в том, какая останется…»{36}

В конфронтации находились Эрбслё и Канольдт. Отдельную позицию между ними занимал Явленский. Он, за всю жизнь не создавший ни одного произведения беспредметного искусства, пытался быть посредником между фронтами, но не преуспел. Противники абстракции проявили крайнюю нетерпимость и не были готовы к компромиссам. Раскол внутри объединения был неизбежен.

2 декабря 1912 года{37} Кандинский сложил с себя обязанности председателя, вместе с ним из объединения вышел Франц Марк. Габриэла Мюнтер, Альфред Кубин, Фома фон Гартман и Анри Ле Фоконье объявили свою солидарность с ними. Противники абстракции позволили себе оскорбительные выпады, когда находившееся под их влиянием жюри отклонило картину Кандинского «Композиция V», предназначавшуюся для третьей выставки объединения. Размежевание состоялось.

Доводы жюри были шиты белыми нитками. Основанием для отказа послужили якобы слишком большой формат картины и ее несоответствие концепции выставки. Если говорить о менталитете и интересах членов объединения, вывод напрашивается сам собой: их чувства были возмущены самой абстрактной сущностью произведения. Впрочем, превратное мнение жюри не могло навредить ни композиции, ни ее создателю. Между тем, в этом скандальном инциденте к авангардистам причисляли себя те, кто не обладал ни малейшим художественным чутьем. Революция в искусстве нашего столетия вполне закономерно произошла без их участия.

К кругу друзей тех лет — помимо танцора Сахарова, композитора фон Гартмана и живописцев Бехтеева и Кардовского — относились Алексей Явленский и Марианна Веревкина. Марианна была дочерью русского генерала, в 1886 году назначенного комендантом Петропавловской крепости в Петербурге. Во время частных уроков в мастерской Ильи Репина она познакомилась с молодым лейтенантом Явленским. В 1896 году одновременно с Кандинским они вместе переехали в Мюнхен и присоединились к кругу художников школы Ашбе. Несмотря на некоторые совпадения во взглядах с Кандинским, в целом их представления об искусстве в корне различались. Достаточно сравнить их произведения, чтобы убедиться в этом. Их дружба с Кандинским основывалась скорее на взаимной симпатии. Все трое приехали из России, что еще больше их сплотило. Летом 1908 года Кандинский, Мюнтер и Явленский с Веревкиной впервые были вместе в Мурнау. Дружба Кандинского с Явленским продолжалась с этого времени всю жизнь, невзирая на противоречия, и оборвалась со смертью Явленского во время Второй мировой войны.

Поскольку я не была знакома с Кандинским в мюнхенский период, я назову лишь пару имен. Близким его другом был Франц Марк. Они навещали друг друга в Мурнау и Зиндельсдорфе или встречались в Мюнхене. О Марке Кандинский писал: «В то время он жил в деревенском доме в Зиндельсдорфе (Верхняя Бавария, между Мурнау и Кохелем). Вскоре мы познакомились и убедились, что полностью друг другу соответствуем и внешне и внутренне: высокий человек с широкими плечами, твердой походкой, характерной головой, неповторимыми чертами лица, являющими редкое сочетание силы, резкости и мягкости. В Мюнхене он казался слишком огромным, а шаг его слишком широким. Складывалось впечатление, что город ему слишком мал, что он его смущал. Его открытой натуре подходил этот край, и для меня всегда было особой радостью видеть его с рюкзаком за спиной, с посохом в руках, шагающим среди лугов, полей и лесов. Его естественности удивительным образом отвечала природа, и казалось, что природа радуется ему. Эта органическая связь с природой отразилась и на его отношении к его псу Руси — большой овчарке, повадки, черты характера и добрый нрав которой воплощали собой точную четвероногую копию хозяина…»{38}

Через Марка Кандинский наконец познакомился с Августом Макке, который поначалу совершенно не понимал его картин, но вскоре заразился энтузиазмом Марка. В начале февраля 1911 года Франца Марка избрали членом и третьим председателем Нового мюнхенского объединения художников. У него установилась постоянная связь с Кандинским, чьи работы производили большое впечатление на молодого художника: «Признаю, что никогда раньше не испытывал таких глубоких и сильных впечатлений от картин, как здесь, — писал он своему другу Макке. — Кандинский копает глубже всех»{39}.

Когда летом 1911 года Марк навестил своего друга Макке в Бонне, основным сюжетом их бурных диспутов были революционные взгляды Кандинского на природу искусства. Письмо Августа Макке Францу Марку от 1 сентября 1911 года свидетельствует о том, сколь сильно привлекала его личность Кандинского: «Картина [6] излучает волшебство. Он и романтик, и мечтатель, и фантаст, и сказочник. Но главное в нем не это. Он преисполнен жизни. Поверхность его работ вибрирует, она никогда не спит… Бурлят не только поверхности скал, замков, морей — бурлит пасторальная жизнь, каждая деталь, все в желтом, голубом, розовом, тихая, едва слышная поступь рокайльных дам. Как гудение миллионов пчел или жужжание мух с бесконечно мягким, как агнец, звоном литавр» {40} .