Чтение онлайн

Так куда же ты подевался, мой горемычный безымянный друг? Провалился ли ты, вслед за подгулявшими гусарами, в первую же выгребную яму? Или заграбастал тебя свирепый и беспощадный бутошник и беспардонно отволок в ближайшую съезжую часть? Или вздернули тебя на Сенной, и ты висишь там, потихоньку колыхая ногами, на потеху озорным мясникам и ушлым продавцам всякого зеленного товару? Или сковырнула тебя с извилистого жизненного пути мимолетная, но меткая шведская пуля? Погрызли бродячие собаки? Или же ты, вопреки всему, благополучно добрался до трамвайной остановки? Стоишь там, один-одинешенек, и мир вокруг тебя наполнен ночными звуками. Четыре ветра, налетевшие со всех сторон, ворошат твои пустые карманы. Выбор огромен, даже, наверное, чересчур велик, и возможностей хоть отбавляй. Надеюсь, все завершилось самым наилучшим образом.

В любом случае мне надо торопиться – капитан вряд ли мог далеко уйти. Наверняка он ждет, когда из-за поворота выползет наполненный светом электрический ящик, поеживаясь и вздрагивая от зябкого ветра. Или все же примостился на самом краю гиблой пропасти, перед расстрельной командой – и говорит им: «братцы! цельтесь мне прямо в сердце…» ну или что там сообщают в подобных случаях. Заприметив меня, он засмеется и скажет: «а впрочем, подождите. Вот мой друг Вячеслав Самсонович, мы не виделись сто лет. Дайте нам поболтать часик-другой». А может, он вообще никуда толком не выходил, а лежит себе за неподвижным и вполне себе миролюбивым и травоядным диваном и прячется от меня. В любом случае, я должен с ним обязательно и непременно поговорить. Пока он жив, тело его трепещет, а уста движутся. Ну пожалуйста.

У нас есть три или четыре лишние минутки. Или же целая вечность, если вдуматься.

Солдаты сбились в кружок, охотно потчуя друг друга нехитрым табачным зельем. Капитан говорит мне, горделиво указуя куда-то себе под ноги – «смотри, Вячеслав Самсонович, это я сам выкопал. Неплохо получилось, правда?» Я поглядываю в прямоугольное отверстие, оцениваю, прикидываю, перемножаю короткую и длинную стороны и говорю, что на мой взгляд – как будто бы тесновато. И не слишком-то глубоко. Ну, телесные комплекции у нас разные. Опять же, дело вкуса. Потом предлагаю поговорить о чем-нибудь о другом. Ну о чем например.

«За что тебя?» – спрашиваю.

«За то, что переводил свой полк с левого берега Ждановки на правый – и потерял при этом половину солдат».

«Какая несправедливость – говорю в свою очередь – а вдруг они просто заблудились?»

«Так оно, наверное, и есть – отвечает безымянный капитан – подозреваю, разбрелись кто куда торопливо целоваться с речными девами. Говорил же им, нечего шляться по девкам в такой поздний час. К тому же, многие и плавать-то не обучены. Спутался с русалкой – и поминай как звали. Но кто сейчас будет в этом разбираться».

Нет, не об этом надо бы говорить в такие минуты. При чем тут Ждановка? Весь мир может обрушиться в любой момент. Надо попробовать изменить место встречи. Из длинного списка: прожорливый хитрющий диван – выгребная яма – съезжая часть – пеньковая петля – пуля – пуля – собаки – картечь или шрапнель – трамвайная остановка – пуля – яма – пуля – собаки – пеньковая веревка – пуля – я выбираю все же трамвайную остановку. Это куда лучше. Конечно, это не райские кущи, но и не выгребная яма, и не расстрельная пропасть, согласитесь. Будь там, добрый друг. Жди меня у трамвайной остановки, слышишь? Я тебя догоню и мы еще раз поболтаем о том о сем.

Трамвай задерживается. Я снова начинаю разговор, прерываемый ветром и дальней беспорядочной пальбой. Надо бы поговорить о чем-нибудь безусловно важном и в то же время очевидно приятном.

«Мы с государыней так здорово и ловко прошвырнулись в трамвае – мысленно говорю я – а потом – а потом так весело посидели в Красном Кабачке. Жаль, что тебя не было с нами».

«Красный Кабачок уже не тот» – заметил безымянный капитан.

«Может быть, от него вообще ничего не осталось» – сообщил я.

Капитан задумался.

«Изменения, которые принесла с собой ледяная комета, огромны – говорит он – в мире отныне будут царствовать волшебство и любовь. Девушки, несомненно, будут еще прекраснее, а бутошники – еще добрее».

«Ну а как же наводнение? – спрашиваю – вода уже хватает нас за сапоги. Какая уж тут любовь, в кромешной темноте».

«Ну, если повсюду разольется вода, тогда… – говорит капитан, что-то обдумывая – тогда…»

Неведомые рыбы вплывут в наши дома, через окна и двери, осьминоги протянут щупальца к изысканным яствам и будут сидеть с нами бок о бок. Мы будем уплетать подгорелую яичницу и холодную ветчину. Пить подостылый кофе и другие приятные напитки. Это ли не мечта? Вы хотели бы быть осьминогом, божественный Вячеслав Самсонович?

Я задумался, переваривая так и этак его неожиданные слова.

«Вряд ли я хотел бы быть осьминогом – наконец ответил я – государыня, надо полагать, не одобрила бы мой выбор. Как мы тогда поедем в Монголию?»

Капитан внимательно посмотрел на меня.

Улыбнулся.

«Ну почем вы знаете» – сказал он.

И мы замолчали, думая каждый о своем.

«Повсюду будут царствовать волшебство и любовь» – напомнил вдруг капитан и снова замолчал, погрузившись в свои мысли.

И тут мы насытимся разговором, плюнем на все, пойдем к нему домой и завалимся спать, и проспим целую вечность – или даже больше.

«Вот – подумал я – этот необычайный и сумбурный день начинался на трамвайной остановке – на остановке и заканчивается. Только утром я был с государыней, а вечером, в тревожный и грозный час, наполненный ревом морских чудовищ – с безымянным капитаном. Интересно, мы пойдем с ним в Красный Кабачок? Отпускает ли ему в долг еды Амалия Ивановна? У нее доброе сердце…»

Или все будет совсем иначе. Подошедший из ниоткуда офицер прервет наш разговор. И перекур у солдат закончится. И он напоследок скажет: «Мне сейчас совершенно некогда, дорогой мой Вячеслав Самсонович. Я опаздываю – в полк, или – на небо, где меня заждались, или – куда угодно. К небесному царю, к речному царю, подземному владыке. Но там, на столе, между яичницей и ветчиной, остались кое-какие довольно важные бумаги. Возьми их и прочти. Я разрешаю. Там все сказано. Что было и что будет с нами». И я усядусь на шаткую колченогую табуретку, цепким взором вычислю остывшую одноглазую яичницу и ветчину – и что там лежит между ними – возрадуюсь своей прозорливости и буду читать, покачиваясь из стороны в сторону, разбирая и отлавливая пляшущие неряшливые и торопливые буквы. А за окном будет шуметь дождь, дождь, понемногу превращаясь в один сплошной и бесконечный ливень.

А вот и еще его бумаги, исписанные вдоль и поперек. Вот же они. Как снег, или даже как январский высокий сугроб, они покрывают стол, стул, колченогую хромую табуретку. Даже странно, как это я сразу их не заметил. Я беру первый попавшийся лист – и обрушиваю в тартарары очередную бумажную крепость. Вот оно. Да тут похоже, вся его – и вся наша жизнь, настолько удивительная, сумбурная, печальная, смешная и нелепая, что просто не может быть неправдой.

Ага. Вот еще одна запись.

И еще одна.

Любопытные речные девы заглядывают в окошко. «Вячеслав Самсонович, дай и нам почитать».

«Отстаньте – говорю – зачем это вам?»

«Вячеслав Самсонович, иди к нам».

«Отстаньте от меня. Не видите – я занят. Ваш удел – людоедство, а мой – чтение».

«А где капитан?»

«Капитан ушел по срочному делу. Теперь я за него».

Речные девы, охая и причитая, уплывают.

«Мы еще вернемся» – говорит одна из них.

«Поплыли на Серую лошадь» – говорит одна из них.