Чтение онлайн

— Как вы уже слышали, — продолжал Мюррей, вставая, — создать эту фирму меня подвигла вовсе не книга Уэллса. Это чистое совпадение, хотя, не стану скрывать, интерес к четвертому измерению, который мистер Уэллс пробудил у нашей публики, сыграл мне на руку. Знаете, отчего эти путешествия так волнуют людей? У каждого из нас есть заветные желания, мечты. Путешествия во времени — заветная мечта человечества. А вас, господа, навел на эту мысль мистер Уэллс? Полагаю, что нет. И меня тоже нет, могу вас заверить. Мистер Уэллс помог нам сформулировать абстрактную идею, выразить словами извечное людское стремление.

Мюррей сделал паузу, дожидаясь, пока его речь осядет в мозгах у слушателей, как пыль с выбитого ковра на мебели.

— До того как основать это дело, я работал с отцом, — продолжал он. — Мы занимались подготовкой экспедиций. Одно из сотен обществ, которые посылают исследователей в самые дальние, неизведанные уголки планеты за этнографическими и археологическими открытиями — о них потом пишут в научных журналах, за экзотическими цветами и насекомыми — их выставляют в витринах музеев, чтобы публика могла подивиться прихотливой фантазии Бога. Но прежде всего нами двигала жажда узнать мир, в котором нам выпало жить. Особого рода любопытство, осмелюсь сказать. Человеку не дано знать, куда заведет выбранный им путь, не правда ли, джентльмены?

Не дожидаясь ответа, Гиллиам Мюррей жестом пригласил братьев следовать за ним. Маленькая экспедиция, к которой немедленно присоединилась Вечность, обогнула архипелаг комодов и столиков и пробралась к дальней стене. В отличие от остальных, занятых полками с атласами, географическими трактатами, сочинениями по астрономии и прочим, совсем уж неведомым наукам, эту стену полностью занимали старинные карты, отражавшие представления о Земле, что бытовали в эпоху их создателей. По этой коллекции можно было изучать историю картографии: репродукции вдохновленных Птолемеем шедевров Ренессанса, на которых мир, словно насекомое с оторванными ножками, сжимался до размеров Европы, соседствовали с творениями немца Мартина Вальдзеемюллера, [7] полагавшего, что Америка располагается неподалеку от Азии, и работами Авраама Ортелиуса и Герардуса Меркатора, [8] чьи представления о земном шаре уже мало отличались от современных. Мюррей провел своих гостей вдоль стены слева направо, и мир раскрывался перед ними, как цветок, растягивался, словно кот на солнцепеке; каждая новая экспедиция, каждый новый морской поход делали его шире и просторнее, постепенно раздвигая границы и приподнимая завесу тайны. Эндрю казалось удивительным, что всего несколько веков назад никто не знал, что земля продолжается по ту сторону Атлантики, и лишь отвага и удача знаменитых мореплавателей, бросавших вызов неисчислимым опасностям, позволяли постепенно заполнять на карте пустоты, которые, по понятиям людей Средневековья, населяли чудовища. И все же было немного жаль, что размеры суши перестали быть тайной, что все океаны и континенты были давно открыты и современным картографам оставалось лишь перерисовывать контуры всем известного, изученного вдоль и поперек, официального мира. Мюррей остановился у огромной карты, завершавшей коллекцию.

— Джентльмены, перед вами самая точная карта, которую только можно найти во всей Англии, — объявил Мюррей, не скрывая гордости. — И она регулярно обновляется. Всякий раз, когда кто-нибудь открывает очередной кусок земли, я рисую карту заново, а старую сжигаю. Этот ритуал символизирует смерть неточного и неполного знания о нашей планете. Немалое число экспедиций, чьи пути отмечены здесь, удалось снарядить на средства нашей компании.

При взгляде на карту рябило в глазах от разноцветных линий, которые, как пояснил Гиллиам, означали маршруты всех совершенных когда-либо экспедиций, о чем и свидетельствовали чересчур скрупулезные пояснения на полях. Впрочем, проследить их не представлялось возможным: линии ложились друг на друга, переплетались и путались, подчиняясь безумной прихоти владельца карты, вознамерившегося во что бы то ни стало начертить на ее поверхности дороги всех отважных исследователей, от Марко Поло, чей путь обозначала золотистая нить, обвивавшая Индию, Китай, Центральную Азию и Малайский архипелаг, до сэра Фрэнсиса Янгхасбэнда, прошедшего из Пекина в Кашмир через увенчанные льдами хребты Каракорума. Сеть карандашных артерий покрывала не только сушу. Те же линии пролегали там, где взрезали морскую пену каравеллы Колумба и смельчаков, которые отправились на поиски водного пути в Китай, а нашли Эребус и Ужас Во Льдах. Обе резко обрывались, миновав Ланкастерский пролив, ворота Северо-Запада. Отчаявшись распутать этот немыслимый клубок, Эндрю попытался проследить синюю линию, проходившую через остров Борнео, дождливый рай в Юго-Западной Азии, полный крокодилов и чайных деревьев, и обозначавшую непростое кругосветное плавание сэра Джеймса Брука по прозвищу Леопард Саравака, знакомого молодому человеку по книжкам о Сандокане, в которых отважный капитан был изображен безжалостным истребителем пиратов. Однако Гиллиам поспешил обратить внимание гостей на самую запутанную часть карты, Африку, куда устремлялись путешественники со всего мира, одержимые идеей отыскать мифический исток Нила. Здесь сходились пути голландки Алексины Тинне, Бертона и Спика, знаменитых Ливингстона и Стэнли — и все они скручивались в тугой моток, не говоривший непосвященным решительно ни о чем, кроме того, что Черный континент отчего-то привлекает людей в пробковых шлемах.

— История путешествий во времени началась ровно двадцать лет назад, — торжественно произнес Гиллиам.

Вечность устроилась в ногах у хозяина с таким видом, будто уже слышала эту историю бессчетное количество раз. Чарльз мечтательно улыбнулся, предвкушая захватывающее продолжение, а опечаленный Эндрю понял, что ему придется набраться терпения, чтобы наконец узнать, можно ли спасти Мэри Келли.

Надеюсь, читатель позволит мне прибегнуть к невинной писательской уловке и передать рассказ Гиллиама Мюррея не от первого лица, а от третьего, как в приключенческих романах, на героев которых рассказчик, безусловно, хотел походить. Во второй половине девятнадцатого века жажда отыскать таинственный исток Нила, помещенный Птолемеем в Лунных горах, в самом сердце Африки, внезапно овладела умами путешественников. Увы, современные исследователи преуспели в поисках не больше Геродота, Нерона и прочих своих предшественников. Экспедиция Ричарда Бертона и Джона Спика кончилась тем, что натуралисты насмерть рассорились, предприятие Дэвида Ливингстона тоже не имело успеха. Когда Генри Стэнли обнаружил Ливингстона в Уджиджи, тот страдал от дизентерии, но наотрез отказался возвращаться в метрополию и вместо этого предпринял экспедицию, на этот раз на озеро Танганьика, откуда его увезли на носилках в жару и беспамятстве, еле живого. Шотландский исследователь скончался в Читамбо и совершил свое последнее путешествие в гробу из дерева мьонга, в котором его забальзамированный труп переправили в Занзибар, а уже оттуда в Великобританию. В 1878 году его с почестями погребли в Вестминстерском аббатстве, но, несмотря на все заслуги великого шотландца, тайна истока Нила так и осталась нераскрытой, и все просвещенное общество от Королевского географического общества до заштатных музеев билось над ее разгадкой. Мюрреи не могли остаться в стороне. Пока «Нью-Йорк геральд» и лондонская «Дейли телеграф» собирали средства на экспедицию Стэнли, они решили отправить на негостеприимный африканский континент одного из лучших своих исследователей.

Его звали Оливер Трамеквэн, он несколько раз побывал в Гималаях и заслужил репутацию выдающегося охотника. Среди его трофеев были индийские тигры, балканские медведи и даже цейлонские слоны. Кроме того, Трамеквэн отличался большой набожностью и, хотя не называл себя миссионером, никогда не упускал возможности обратить встреченного по пути туземца в христианскую веру, обстоятельно расхваливая свою религию, как торговец оружием расхваливает свой товар. Воодушевленный перспективой нового приключения, путешественник с проводниками покинули Занзибар, запасшись провизией. Сразу после этого связь с ним прервалась. Шли недели, а об охотнике не было ни слуху ни духу. Что же с ним стряслось? С болью в сердце Мюрреи были вынуждены признать, что лучший их человек пропал без вести и у них нет своего Стэнли, чтобы послать его на поиски.

Спустя десять месяцев, когда жену героя наконец уговорили облачиться в траур и провести символические похороны, Трамеквэн вернулся домой. Все приняли его за призрака, и немудрено. Охотник страшно исхудал, его глаза горели жутким диким огнем, а исходивший от него запах явственно свидетельствовал о том, что все это время он провел отнюдь не в ванне с розовыми лепестками. Как можно было предположить, экспедиция потерпела крах: едва успев углубиться в джунгли, ее участники стали добычей кровожадного сомалийского племени. У Трамеквэна не было времени даже снять с плеча ружье, когда в спины путешественникам ударил град стрел. В глухих джунглях под покровом ночи туземцы без пощады вырезали всю экспедицию. Трамеквэна сочли мертвым, но он оказался чрезвычайно живуч: чтобы расправиться с таким человеком, кучки дикарей было мало. Раненный, в лихорадке, с торчащими из спины стрелами, он плелся по лесу, опираясь на ружье, как на костыль, пока не вышел к окруженной частоколом деревне и не рухнул без сил у ее ворот.

Трамеквэн очнулся через несколько дней и обнаружил, что лежит нагой на жестком тюфяке, а его раны смазаны чем-то отвратительным по виду и запаху. За ним ухаживала девушка, внешне не походившая на женщин какого-либо из знакомых охотнику племен. Она была стройная, гибкая, узкобедрая, плоскогрудая, с нежной матовой кожей, будто светящейся изнутри. Вскоре оказалось, что и мужчины этой деревни отличаются такой же стройностью и отсутствием мускулатуры. Трамеквэн не знал, как называется их племя, и решил подобрать туземцам имя на свой вкус. Он нарек их тростниковым народом, ибо они были тонкими, будто тростинки. Наш герой был отличным охотником, но не славился богатым воображением. Постепенно выздоравливая, он не уставал удивляться своим спасителям: у них были огромные темные глаза и тонкие лица кукол из театра марионеток, они говорили на странном гортанном языке, который пришелец, знавший наречия разных племен, так и не смог выучить. Все жители деревни были будто одного возраста, и нельзя было сказать, кто из них юноша, а кто старик, но самым странным казалось отсутствие у них самых обычных предметов обихода, словно вся жизнь племени сводилась к одному-единственному занятию: дышать. Трамеквэна с каждым днем все сильнее занимал один вопрос: как тростниковый народ защищается от враждебно настроенных соседей? Жителей в деревне он насчитал совсем немного, и никакого оружия, кроме его собственного ружья, обнаружить там не удалось.

Однажды ночью путешественник узнал ответ на свой вопрос. Стража предупредила, что к деревне приближаются кровожадные масаи. Из окна хижины врачевательницы Трамеквэн наблюдал, как его отнюдь не воинственные спасители собираются посреди деревни, ровно напротив проема в частоколе, на месте которого в любой другой деревне были бы ворота. Красивые и стройные, будто отобранные для жертвоприношения, тростниковые люди взялись за руки и затянули протяжную песню. Справившись с оторопью, Трамеквэн схватил ружье и занял позицию у окна, полный решимости защитить новых друзей. Немногочисленные факелы горели тускло, однако опытному охотнику, чтобы прицелиться, было довольно и лунного света. Трамеквэн надеялся, что, если ему удастся подстрелить несколько масаев, остальные решат, что деревню охраняют белые, и отступят. Однако, к несказанному удивлению чужака, знахарка мягко, но решительно заставила его опустить оружие, без слов объяснив, что в его заступничестве нет необходимости. Трамеквэн хотел было протестовать, но покорился, наткнувшись на кроткий взгляд девушки. Путешественнику оставалось только с ужасом наблюдать, как дикие масаи ломятся через ограду, а его гостеприимные хозяева продолжают свое жуткое пение, не обращая внимания на копья неприятелей. Трамеквэн готовился стать свидетелем жестокого кровопролития. Но вместо этого произошло то, о чем он позже говорил с большой неохотой, словно слова застревали у него в горле. Небо раскрылось — Трамеквэн не знал, как описать увиденное более точно. «Это все равно что оторвать кусок обоев, — сказал он, — и увидеть под ними голую стену». Только его взору открылась вовсе не стена, а другой мир. Впрочем, охотник не успел разглядеть ничего, кроме призрачного свечения посреди ночной тьмы. Застыв на месте от изумления, он наблюдал, как масаи один за другим исчезают в бездне, что разверзлась между ними и тростниковыми людьми, словно растворяются в воздухе. Поняв, что ночь пожирает их товарищей, остальные в панике бросились прочь. Трамеквэн качал головой из стороны в сторону, пытаясь осмыслить только что увиденное. Теперь он понимал, как племени удалось выжить в окружении воинственных соседей.

Пошатываясь, охотник выбрался из хижины и приблизился к отверстию в ткани реальности, которое тростниковые люди проделали своим пением. Граница миров колыхалась, как занавеска на сквозняке. Отверстие было много выше охотника и такое широкое, что в него без труда могла въехать повозка. Его края подрагивали, волнами набегая на ночное небо. Охваченный любопытством, Трамеквэн заглянул в дыру, как в окно. Там лежал мир, непохожий на наш: что-то вроде равнины, покрытой розовыми камнями, над которой вздымал песчаные вихри неласковый ветер. Вдалеке, за пеленой розоватой пыли, проступали зловещие очертания гор. Ослепшие и растерянные масаи бродили по этой равнине, падали, натыкались на собственные копья, и число тех, кто еще оставался на ногах, становилось все меньше. Трамеквэн не мог отвести взора от нелепой пляски смерти; ветер из другого мира шевелил его волосы, пыль забивала ноздри.

Тростниковые люди, все это время стоявшие кругом на деревенской площади, вновь запели свою леденящую душу песню, и окно в иной мир стало медленно закрываться на глазах у изумленного путешественника, пока не исчезло совсем. Трамеквэн простодушно попытался просунуть в него руку, но нащупал только пустоту. Жители деревни как ни в чем не бывало расходились по своим хижинам. Но для Трамеквэна мир изменился раз и навсегда. Теперь перед ним лежали два пути. Первый состоял в том, чтобы признать: этот самый мир, который он привык считать единственным, на самом деле лишь один из многих и все эти миры, похоже, наложены друг на друга, словно страницы в книге, так что их можно пронзить в одном и том же месте ударом ножа. Второй путь был куда проще: сойти с ума.