Чтение онлайн

Прочитав последнее донесение, Гиллиам Мюррей немедленно отправился в Африку. Прибыв в деревню тростниковых людей, он, словно Фома, вложивший персты в раны Христа, первым делом пожелал наведаться в разрушенный город 2000 года. Мюррей провел в деревне несколько месяцев — точнее он сказать не мог, ибо вскоре потерял счет времени, — постоянно устраивая вылазки на розовую равнину и сравнивая собственные впечатления с отчетами Остина и Кауфмана. Как и было сказано в донесениях, в том мире не ходили часы, не было нужды бриться и пребывание в нем превращалось в отрадную передышку на пути к неизбежной смерти. Гиллиам убедился, что замедление времени — вовсе не игра его воображения, когда после возвращения из первого похода в иной мир оказалось, что братья и сестры Вечности, щенка, которого он брал с собой, успели превратиться во взрослых собак. По ту сторону окна Мюррею ни разу не пришлось прибегнуть к бритве, но симпатичный щенок был куда более зримым и убедительным доказательством: время не имело власти над розовой равниной. Вскоре стало ясно, что загадочные отверстия ведут не в разные миры, а в разные эпохи нашего мира. Розовая равнина выпадала из временного потока, в ней люди, животные и растения переставали стареть. Обитатели равнины, те, кого Трамеквэн окрестил тростниковыми людьми, были прекрасно осведомлены о свойствах окон и использовали их для путешествий в разные эпохи. Гиллиама Мюррея охватил восторг пополам с ужасом. Он открыл нечто, способное навсегда изменить судьбу человечества, изменить его представления о мире, расширить границы реальности. Он открыл четвертое измерение.

Жизнь — удивительная штука, не уставал повторять Мюррей. Люди отправились на поиски истока Нила, а нашли окно в 2000 год. Впрочем, так совершаются все великие открытия. Или те, кто снаряжал в плавание «Бигль», преследовали не презренные экономические и политические цели? Результаты той экспедиции были бы куда скромнее, не окажись на борту молодого натуралиста, достаточно наблюдательного для того, чтобы обратить внимание на то, что у зябликов клювы бывают разной формы. Теория естественного отбора изменила мир. Теперь ему предстояло измениться еще раз благодаря открытию четвертого измерения.

Есть ли смысл в открытии, которым нельзя поделиться со всеми? Гиллиаму захотелось отвезти жителей столицы в 2000 год, чтобы они своими глазами увидели, какое будущее ждет их город. Но как переправить толпы лондонцев в деревушку туземцев, затерянную в самом сердце Африки? Пожалуй, проще было переправить в Лондон чудесное окно. А почему бы и нет? Мюррей понятия не имел, возможно ли такое, но не собирался сдаваться. Оставив Кауфмана с Остином сторожить тростниковых людей, он отправился в Англию, заказал железный ящик размером с комнату и с этим ящиком и тысячью литров виски вернулся в деревню, чтобы провернуть операцию, которая должна была изменить мир. В стельку пьяные туземцы согласились исполнить каприз белого человека и спеть свои магические заклинания в железной хижине. Как только внутри ящика раскрылось окно, их вытолкали прочь и надежно заделали вход. Дождавшись, когда последний туземец рухнет на землю, сраженный алкоголем, белые с сознанием выполненного долга тронулись в обратный путь. Путешествие вышло не из легких, и Гиллиам вздохнул с облегчением, лишь когда заветный ящик погрузили на борт корабля в занзибарском порту. По дороге в Британию он не спускал глаз со своей реликвии. Охраняя как зеницу ока железный ящик, вызвавший столько кривотолков у остальных пассажиров, Мюррей нет-нет да и спрашивал себя: а что, если он пуст? Можно ли увезти с собой дыру? Нетерпение узнать ответ превратило путь домой в бесконечную муку. Когда судно вошло в ливерпульскую гавань, Гиллиам не мог поверить, что все позади. Едва добравшись до своего кабинета, он крепко-накрепко запер дверь и открыл ящик. Окно было на месте! Кража века удалась. Оставалось лишь рассказать обо всем отцу.

— Что это, черт побери? — воскликнул Себастьян Мюррей, увидев серебристое марево, трепетавшее в железном ящике.

— То, что свело с ума Оливера Трамеквэна, отец. — Гиллиам произнес имя покойного с благоговением. — Так что будь осторожен.

Мюррей-старший побледнел. Вскоре он побывал в будущем и увидел разрушенный Лондон, в котором люди, словно крысы, прятались среди развалин. Когда он немного оправился от изумления, отец и сын посовещались и решили, что лучший способ познакомить мир с новым открытием — превратить его в доходное предприятие: денег, вырученных от путешествий в будущее, хватило бы на то, чтобы исследовать все четвертое измерение вдоль и поперек. Первым делом они наметили безопасный маршрут, позаботились об охране и расчистили дорогу, по которой мог беспрепятственно проехать трамвай с тридцатью пассажирами. К несчастью, Себастьян Мюррей не дожил до того дня, когда фирма «Путешествия во времени Мюррея» открыла двери для всех желающих, но Гиллиам утешал себя тем, что его отцу было суждено заглянуть в будущее намного дальше собственной смерти.

Завершив свой рассказ, владелец фирмы с интересом уставился на гостей. Эндрю понимал, что от них ожидают какой-то реакции, но решительно не знал, что сказать. Молодой человек был совершенно сбит с толку. То, что поведал хозяин кабинета, слишком сильно походило на сюжет авантюрного романа. Розовая равнина казалась не более реальной, чем остров Лилипутия в южной части Тихого океана, населенный коротышками в семь дюймов ростом, на который попал потерпевший кораблекрушение Лемюэль Гулливер. Чарльз, судя по игравшей на его губах безмятежной улыбке, поверил каждому слову. Впрочем, Уинслоу уже побывал в 2000 году и пересек в трамвае розовую равнину, на которой остановилось время.

— А теперь, джентльмены, будьте так любезны последовать за мной, и я продемонстрирую вам нечто, что показываю лишь избранным и самым надежным людям, — пригласил Гиллиам, направляясь в другой угол своего обширного кабинета.

В сопровождении весело сновавшей вокруг Вечности все трое подошли к стене, на которой висели несколько фотографий и нечто, спрятанное за алой шелковой шторкой, должно быть, очередная карта. Эндрю с удивлением обнаружил, что на всех фотографиях запечатлено четвертое измерение, хотя они с равным успехом могли быть сделаны в любой другой пустыне, ибо ни одна фотокамера не умела передавать цвет. Приходилось напрягать воображение, чтобы представить на месте белесой массы сверкающий розовый песок. Снимки в основном изображали рутинные моменты экспедиции: на них Гиллиам и двое незнакомцев — наверное, те самые Кауфман и Остин — ставили палатку, пили кофе на привале, разводили костер, позировали на фоне гор, смутно видневшихся сквозь туман. Все выглядело слишком обыденным. Лишь от одной фотографии на Эндрю повеяло близостью неизведанного мира. На ней Кауфман и Остин — один мощный и пузатый, другой тощий как щепка — улыбались в объектив, лихо заломив шляпы, вскинув ружья и попирая ногами голову сказочного дракона, распростертого на земле, как и подобает охотничьему трофею. Молодой человек хотел подойти поближе, чтобы как следует рассмотреть диковинного ящера, но тут раздался немелодичный скрип. Это Гиллиам потянул золотой шнурок, чтобы поднять шторку и показать то, что скрывалось за ней.

— Джентльмены, смею вас заверить, другой такой карты вы не сыщете во всей Англии, — заявил надутый от гордости предприниматель. — Это точная копия рисунка со стены пещеры, которую мы сделали во время одной из экспедиций.

То, что пряталось за напоминавшей занавес ярмарочного райка шторкой, больше походило не на карту, а на рисунок маленького фантазера. На нем преобладал розовый цвет равнины. В центре композиции высились горы, но темная гряда была не единственным географическим объектом, нанесенным на карту. В левом углу, например, пролегала голубая ломаная линия, обозначавшая реку, рядом тускло зеленело большое пятно — лес или луг. Привычные символы, используемые картографами для составления планов обычной местности, казались неуместными на карте четвертого измерения. Но если на ней и можно было отыскать нечто совершенно особенное, то это были разбросанные по равнине золотистые точки, помечавшие места, где открывались окна. Два из них — то, что вело в 2000 год, и то, которым завладели Мюрреи, соединяла красная линия, маршрут трамвая времени.

— Как видите, окон много, но куда они ведут, нам неизвестно. Можно ли при помощи одного из них попасть в осень восемьдесят восьмого? Кто знает… — проговорил Гиллиам, выразительно глядя на Эндрю. — Кауфман и Остин пытались исследовать окна вокруг входа в двухтысячный год, но им помешала стая гигантских тварей, которая бродит по долине.

Пока Эндрю и Чарльз рассматривали карту, Гиллиам опустился на колени и принялся ласкать собаку.

— Четвертое измерение… Какие тайны оно хранит? — произнес он мечтательно. — Нам известно лишь то, если выражаться поэтически, что в нем наша свеча не сгорает. Вечность выглядит годовалой, хотя родилась четыре года назад. Вероятно, это и есть ее истинный возраст, хотя точно сказать невозможно, ведь время, которое она провела на равнине, не поддается измерению. Вечность сопровождала меня во всех африканских экспедициях, по ночам мы с ней спим по ту сторону окна. Я не случайно дал собаке такое имя, джентльмены, и сделаю все, что в моих силах, чтобы она его оправдала.

Эндрю невольно содрогнулся, встретив взгляд собаки.

— Что это за здание? — поинтересовался Чарльз, указав на крошечный замок у горной гряды.

— А, это… — Гиллиам слегка смутился. — Дворец ее величества.

— Королевы? — удивился Чарльз. — У нее есть дворец в четвертом измерении?

— Именно так, мистер Уинслоу. Это, если можно так выразиться, подарок в знак благодарности за неоценимую поддержку, оказанную ее величеством нашему предприятию. — Гиллиам помолчал, будто размышляя, не сказал ли он чего лишнего, и продолжал: — С тех пор как мы устроили для королевы со свитой приватный вояж в двухтысячный год, ее величество живо заинтересовалась законами, по которым устроено четвертое измерение, и… пожелала иметь на равнине между мирами резиденцию, чтобы отдыхать в ней несколько недель в год, если государственные дела позволят, разумеется. В общей сложности государыня провела в новом дворце уже несколько месяцев, так что, полагаю, нас ожидает долгое царствование… — проговорил Мюррей, не пытаясь скрыть раздражения от помпезного спектакля, который им с Вечностью довелось наблюдать из скромной походной палатки. — Впрочем, мне-то что за дело! Главное, чтобы меня не трогали. Интересы империи распространяются на поверхность Луны? Ради бога… Но будущее мое!

Гиллиам опустил шторку и вернулся к столу. Хозяин и гости расселись по местам, а Вечность, собака, которой предстояло пережить весь род людской, не считая своего владельца, королевы и ее придворных, устроилась у них в ногах.

— Что ж, джентльмены, надеюсь, я сумел достаточно внятно объяснить вам, что наша фирма может предложить вам путешествие исключительно в двадцатое мая двухтысячного года, дабы вы имели возможность собственными глазами лицезреть главную битву в истории человечества, — произнес Мюррей с иронией.

Эндрю вздохнул. Двухтысячный год нисколько его не интересовал. В эту минуту молодой человек не чувствовал ничего, кроме горечи. Он вернулся к тому, откуда пришел. Надо было стреляться, пока не нагрянул Чарльз. Умереть. Забыться сном.

— Значит, попасть в восемьдесят восьмой год никак нельзя? — Уинслоу не желал сдаваться.

— Боюсь, вам нужно дождаться, когда изобретут машину времени, — пожал плечами Гиллиам.

— Будем надеяться, Эндрю, что ученые не заставят себя ждать, — заключил Чарльз, хлопнув брата по колену и поднимаясь на ноги.