Чтение онлайн

— Вполне вероятно, джентльмены, что ее уже изобрели, — вдруг сказал Гиллиам.

Чарльз резко обернулся:

— Что вы имеете в виду?

— Ну, это всего лишь предположение… — замялся Мюррей, — но, когда мы открыли фирму, нашелся некто, кто яростно воспротивился нашему бизнесу. Он утверждал, что путешествия во времени слишком опасны и человечеству не следует торопить прогресс. Я сразу заподозрил, что он изобрел машину времени, но хочет сохранить это в тайне, пока не испытает свое изобретение. А может, решил приберечь машину для себя, стать самодержавным властителем времени.

— О ком вы говорите? — спросил Эндрю.

Гиллиам подался вперед с довольной улыбкой.

— О мистере Уэллсе, само собой, — ответил он.

— Но что заставляет вас так думать? — настаивал Чарльз. — Уэллс написал книгу о путешествии в будущее. Он даже мысли не допускает о том, чтобы отправиться в прошлое.

— Вот именно, мистер Уинслоу. Только представьте, джентльмены, что вы совершили величайшее открытие в истории человечества, изобрели машину времени. Зная, какую власть дает обладание ею, вы станете хранить свое детище в тайне, дабы оно не попало в руки к человеку недостойному. Но сумеете ли вы промолчать, справитесь ли с искушением? Разве книга — не лучший способ поведать обо всем миру и при этом сберечь свой секрет? Если тщеславие вам чуждо, можно придумать менее эгоистический мотив. Представьте, что вам нужна помощь. Тогда роман «Машина времени» — это призыв, послание в бутылке тому, кто сумеет его расшифровать. Все может быть. Как бы то ни было, джентльмены, я почти уверен, что Уэллс отыскал способ возвратиться в прошлое, чтобы изменить его. Прямо как вы, мистер Харрингтон.

Эндрю вздрогнул, словно его застигли на месте преступления. Одарив гостя насмешливой улыбкой, Гиллиам принялся рыться в ящике стола. Повозившись полминуты, он достал номер «Журнала научной школы» за 1888 год. На потертой, засаленной обложке красовалось название «Аргонавты Хроноса», автор — Г.-Дж. Уэллс. Мюррей протянул журнал Эндрю, предупредив, что с ветхим экземпляром следует обращаться очень бережно.

— Ровно восемь лет назад, совсем почти мальчишкой, явившись в Лондон без гроша в кармане, чтобы покорить мир, Уэллс опубликовал фантастический рассказ под названием «Аргонавты Хроноса», в котором безумный ученый по имени Моисей Небогипфель отправляется в прошлое, чтобы совершить убийство. Возможно, автор понял, что переборщил, и, чтобы не наводить читателей на мысль о путешествиях в прошлое, сосредоточился на будущем, а образ Небогипфеля убрал, заменил его более симпатичным персонажем. И все равно он не смог отказать себе в том, чтобы подразнить публику.

Эндрю и Чарльз переглянулись и уставились на хозяина фирмы, который сосредоточенно царапал что-то на листе блокнота.

— Вот адрес мистера Уэллса, — сказал он, протягивая листок Эндрю. — Не теряйте времени и постарайтесь узнать, верны ли мои подозрения.

По вестибюлю «Путешествий во времени» разливался аромат роз. Выйдя на улицу, братья остановили первый попавшийся кэб и велели кучеру править в Уокинг, что в графстве Суррей, где располагался дом Г.-Дж. Уэллса. После беседы с Гиллиамом Мюрреем Эндрю будто в рот воды набрал, погрузившись в раздумья бог знает о чем, но ехать предстояло не меньше трех часов, и Чарльз не сомневался, что ему еще представится возможность разговорить кузена. А пока ему нужно было время, чтобы собраться с мыслями. В этот день на долю его брата выпало немало испытаний, и никто не взялся бы предсказать, сколько выпадет еще. В отношениях Эндрю и Чарльза нередко случались периоды необъяснимого молчания, но Уинслоу всегда находил повод его преодолеть, а посему он спокойно повернулся к окну и принялся наблюдать, как городские улицы сменяются сельским пейзажем.

Судя по всему, полная тишина, нарушаемая только скрипом рессор, нисколько не мешает нашим героям, однако уважаемым читателям, которые, я уверен, мысленно присоединились к ним на пути в Суррей, она может довольно быстро наскучить, так что позвольте мне, вместо того чтобы подробно описывать глубину и консистенцию этой самой тишины, или заострять внимание на лошадиных крупах, на которые был устремлен взгляд Эндрю, или взять на себя напрасный труд распутать клубок мыслей молодого человека, в душе которого постепенно таяла вера в спасение Мэри Келли и одновременно зарождалась новая, еще призрачная надежда, воспользоваться паузой, чтобы поведать вам нечто такое, о чем кузены даже не подозревают. Я говорю о стремительном восхождении Сидни Уинслоу и Уильяма Харрингтона по социальной лестнице, об их головокружительной карьере, которой они были обязаны отчасти везению, отчасти трудолюбию и упрямству, отчасти вещам, которые они предпочитали держать в секрете и о которых ваш покорный слуга не смог бы промолчать, даже если бы захотел.

Я готов как на духу высказать все, что думаю об Уильяме Харрингтоне, но кого интересует мое мнение? Скажу лишь, что представления Эндрю об отце были недалеки от истины. Для сына Харрингтон-старший был храбрым солдатом коммерческих войн, готовым на подвиг во имя прибыли, однако для иных сражений, тех, что день ото дня смягчают наш нрав, заставляя проявлять благородство и милосердие, он был слишком ограничен и мелочен. Уильям Харрингтон принадлежал к тому благословенному и в то же время несчастному типу людей, которым свойственна непробиваемая, всепобеждающая уверенность в себе, готовая в любой момент обернуться опасным, слепым высокомерием. Такие люди думают, что мир перевернулся бы, случись им повиснуть вниз головой, и твердо верят, будто Господь создал солнце исключительно для того, чтобы на их грядках зрели овощи, и к такому определению мне решительно нечего добавить.

Вернувшись из Крыма, Уильям Харрингтон оказался в мире, в котором царили машины. Впрочем, вскоре он понял, что их власть не абсолютна, ведь даже стекла Хрустального дворца, этого гигантского прозрачного кита, что высился над Гайд-парком с желудком, полным рыбешек-автоматов, были сделаны вручную. Но разбогатеть на этом было нельзя, а Харрингтон в свои двадцать с небольшим лет больше всего на свете хотел именно разбогатеть и думал об этом ночи напролет, лежа рядом с молодой женой, застенчивой дочкой своего хозяина, спичечного фабриканта. Однажды он до рассвета проворочался с боку на бок, не в силах смириться с собственной жалкой участью. Стоило матери мучиться, рожая на свет такого сына, если главным событием его жизни грозило навсегда стать то, что вражеская пуля оставила его хромым? Суждено ему сгинуть в безвестности или войти в историю? Печальный крымский опыт говорил скорее о втором, но ненасытный дух Уильяма Харрингтона не желал покоряться. «Жизнь у нас, как известно, одна, — любил он повторять. — То, чего я не сделаю в этой, не будет сделано и ни в какой другой». Наутро Харрингтон явился к своему шурину Сидни Уинслоу и предложил объединить усилия, посулив трезвому и смышленому юноше, прозябавшему над бухгалтерией скромного семейного предприятия, блестящее будущее. Однако во имя достижения высшей цели требовалось распрощаться со спичками и открыть собственное дело, и тут новоиспеченным компаньонам пригодились бы средства фирмы, которые каждый день педантично подсчитывал Сидни. Чтобы убедить шурина, Уильяму пришлось зазвать его в паб и за обильными совместными возлияниями внушить молодому человеку, что его размеренному существованию не помешала бы капля авантюризма. Обоим было почти нечего терять, обоим предстояло многого добиться. Перво-наперво надо было отыскать бизнес, способный принести быструю и верную прибыль. К удивлению Харрингтона, Сидни внял его словам и дал волю своему недюжинному воображению. Ко второй встрече в пабе у него было готово поистине революционное изобретение. Оно называлось «Помощник холостяка», предназначалось любителям пикантной литературы и являло собой специальное кресло с механическим пюпитром, позволявшим перелистывать страницы без помощи рук. К этому оригинальному приспособлению прилагались, как следовало из подробных чертежей Уинслоу, не менее полезные аксессуары, позволявшие ни на минуту не прерывать чтение, среди которых были маленькое ведерко и губка. Сидни не сомневался, что с этим изобретением они завоюют мир, но Уильям охладил пыл своего шурина, предположив, что тот спутал собственные нужды с общественными. Иными словами, у «Помощника холостяка» не было ни единого шанса покорить мир, и компаньоны вернулись к тому, откуда пришли, поскольку других идей у них не было.

Отчаявшись, они решили заняться товарами, производимыми в колониях. Что еще до сих пор не додумались импортировать в их страну, какие потребности англичан все еще оставались неудовлетворенными? Они с большим вниманием осмотрелись кругом, но, как казалось, всего было вдоволь. Ее величество при помощи бесчисленных щупалец собирала со всего мира то, что необходимо их стране. Правда, была одна вещь, в которой они нуждались, но никто не решался назвать ее в полный голос.

Они обнаружили это, прогуливаясь по торговым улицам Нью-Йорка, куда отправились в поисках счастливых идей. Они уже собирались вернуться в гостиницу и устроить там для своих усталых ног ванночки с целебными солями, когда внимание их привлек выставленный в одной из витрин товар. За стеклом высилась гора весьма необычных пачек манильской бумаги — в каждой по пятьсот листочков, переложенных увлажнителем. «Лечебная бумага Гайетти», — прочитали они на упаковке. А это еще что такое, черт побери? Ответ нашелся тут же: к витринному стеклу были приклеены инструкции — там без малейшего смущения все и объяснялось, точнее, специальный рисунок изображал руку, которая ловко прикладывала бумагу к самой потаенной части седалища. Судя по всему, этот самый Гайетти рискнул наконец избавить человечество от использования кукурузных початков и отпечатанных для прихожан проповедей. Придя в себя от изумления, Уильям и Сидни обменялись понимающими взглядами. Вот оно! Нашли! Не надо быть семи пядей во лбу, чтобы представить себе, сколь пылкий прием окажут сему дару небес тысячи английских задниц, истерзанных шершавой газетной бумагой. Если продавать новый товар хотя бы по пятьдесят пенсов за пачку, приятели в мгновение ока сделаются богачами. Они закупили чудесную бумагу в количестве, достаточном, чтобы обеспечить небольшую лавку, приобретенную ими на одной из главных лондонских улиц. Заполнили витрину пакетами, приклеили к стеклу плакат с подробными инструкциями и стали ждать, стоя за прилавком, когда же публика кинется хватать столь чудесное и совершенно необходимое в жизни изобретение. Но ни одна живая душа не перешагнула порога их заведения как в день открытия, так и в последующие дни и даже недели.

Прошло три месяца, прежде чем Уильям и Сидни признали свое поражение. Мечты о процветании разбились вдребезги, едва родившись. Правда, у них остались большие запасы лечебной бумаги, которых им хватило бы до конца жизни. Но, надо заметить, мир порой руководствуется весьма замысловатой и трудно постижимой логикой: стоило компаньонам закрыть двери своего злосчастного торгового заведения, как дело начало раскручиваться. В самых темных углах пабов, в забытых богом переулках, а также в собственных домах Уильяма и Сидни их атаковали какие-то непонятные типы, которые шепотом, испуганно озираясь по сторонам, просили у них пакеты с чудесной бумагой, чтобы тотчас раствориться в ночном мраке. Удивленные неожиданным поворотом событий, оба незадачливых коммерсанта отныне взяли в привычку выбираться в город ближе к ночи, чтобы вручать жаждущим заказанный товар тайком — подальше от нескромных взглядов. Вскоре они нашли более удобный выход из положения: стали оставлять неприличный продукт у дверей домов или по предварительной договоренности с хозяевами передавали пакеты в окна, привязав их к палке, или швыряли их с мостов в беззвучно проплывавшие внизу лодки, или незаметно пробирались в безлюдные парки, чтобы извлечь из-под какой-нибудь скамейки пачку денег, или птичьим свистом оповещали о своем присутствии клиентов, стоя у изгороди особняка. Все стремились заполучить новомодную лечебную бумагу, но только так, чтобы об этом не прознали соседи. Уильям, воспользовавшись бешеным спросом на товар, не замедлил поднять на него цену и постепенно довел ее до невероятной цифры, однако большинство покупателей безропотно платили и эти деньги.

Всего через пару лет каждый из компаньонов сумел купить себе по роскошному дому в районе Бромтон, но весьма скоро они их покинули, чтобы поселиться в Кенсингтоне, поскольку Уильям полагал, что показателем жизненного успеха, кроме коллекции великолепных тростей, является переезд из одного жилища в другое, лучшее. Поразившись тому, как в результате столь рискованного шага — передачи своих накоплений в руки шурина — он стал владельцем прелестного особняка на Квинс-Гейт, где с балкона открывался чудесный вид на Лондон, Сидни вознамерился наслаждаться тем, что имел, окунувшись в радости семейной жизни, о которых вечно твердил приходской священник. Он наполнил свое жилище детишками, книгами, полотнами многообещающих живописцев, нанял пару служанок и довел до отвращения ту нелюбовь, которую всегда испытывал к простому люду, что стало возможным теперь, когда он бесповоротно выбился наверх. Короче, он без лишнего шума приохотился к обеспеченной жизни, забыв и думать, что всем обязан весьма неблагородной торговле туалетной бумагой. А вот Уильям был совсем другим по натуре. Алчность и самовлюбленность мешали ему остановиться на достигнутом. Ему требовались овации публики и благоговейное почитание окружающих. Иными словами, он желал, чтобы самые знатные лондонцы приглашали его как равного себе на лисью охоту, а этого было трудно добиться, даже если ты с важным видом просиживаешь вечера напролет в чьих-то курительных комнатах, раздавая направо и налево свои визитные карточки. И тут ничего нельзя было поделать, из-за чего в душе его росла обида на горстку богачей, вполне сознательно подвергших его остракизму, хотя сами они подтирали свои благородные задницы мягкой бумагой, которую он им поставлял. Чаша его терпения переполнилась, когда на одном из тех редких приемов, куда их все-таки пригласили, один из гостей под воздействием винных паров предложил отметить их титулом Официальных подтирателей королевства. Еще до того, как успел прозвучать первый смешок, Уильям Харрингтон как бешеный кинулся на наглеца и в кровь разбил ему нос рукояткой своей трости, прежде чем Сидни успел вмешаться и увести его из зала.

Этот праздник стал важной вехой на их жизненном пути. Уильям извлек из него горький, но полезный урок: лечебная бумага, которой он был всем обязан и которая принесла ему благосостояние, одновременно являлась пожизненным позорным пятном, и бороться с этим было бессмысленно. Так или иначе, но сжигавшая его ненависть сослужила и полезную службу, ибо она неустанно заставляла работать интуицию и помогала найти более почтенные сферы для вложения капиталов — скажем, в только еще возникавшие железные дороги, так что всего за несколько месяцев Уильям завладел большинством акций нескольких мастерских по ремонту паровозов. Следом он приобрел полуразваленное судно под названием «Дружба», привел его в порядок и превратил в одно из самых рентабельных. Не прошло и пары лет, как его маленькая империя, состоявшая из нескольких процветающих предприятий, которыми Сидни управлял с уверенным изяществом опытного дирижера, заставила забыть, что когда-то имя владельца ассоциировалось с лечебной бумагой. Кстати сказать, когда он прекратил поставки, весь Лондон впал в безутешную печаль и отчаяние. Весной 1872 года Уильяма пригласили на первую в его жизни охоту на лис в Ньюстед в Ансли-холл — в ней участвовали сливки лондонского общества, теперь готовые восхищаться невероятными успехами Уильяма Харрингтона. Во время охоты, к несчастью, погиб тот самый остроумец, который когда-то давным-давно посмел отпустить шутку в его адрес. Если верить появившимся в газетах сообщениям, тот случайно сам выстрелил себе в ногу. Приблизительно в то же время Уильям Харрингтон вытащил из сундука свою солдатскую форму и, нарядившись в нее, пожелал позировать в ней для портрета. На нем он улыбался так, словно грудь его была увешана наградами, и каждого, кто входил в особняк, встречал взгляд хозяина и властелина той части вселенной, что располагалась напротив Гайд-парка.