Чтение онлайн

Конечно, пробиться оказалось непросто. Как раз в тот момент, когда будущий писатель ясно понял, куда ему следует держать путь, подул встречный ветер. Суровый, неутомимый ветер, воплотившийся в образе его матери Сары Уэллс, главным предназначением которой, помимо того чтобы быть самым несчастным человеком на земле, было воспитать Берти и его старших братьев Фрэда и Фрэнка приличными людьми, что в ее понимании означало сделать из них приказчиков, торговцев сукном — то есть атлантов, на плечах которых держится мир. Уэллс разочаровал мать, всей душой желая стать чем-то большим, однако обида не была для нее слишком уж болезненной, потому что она чего-то подобного уже давно ждала. Маленький Берти впервые разочаровал свою мать, появившись на свет мальчиком, хотя за девять месяцев до этого она вошла в супружескую спальню в твердой уверенности, что должна родить девочку взамен умершей.

Неудивительно, что, начавшись на такой ноте, отношения Уэллса с матерью и впредь оставляли желать лучшего. Нога Берти постепенно зажила, несмотря на все усилия деревенского врача, который, хотя его об этом никто не просил, сначала сделал так, чтобы конечность неправильно срослась, а потом сломал ее еще раз, чтобы исправить ошибку. Нежданные каникулы кончились, и мальчик поступил в академию Бромли, в класс к мистеру Морли, до этого безуспешно пытавшемуся вбить науку в головы его старших братьев. Впрочем, Берти на собственном примере доказал, что цветы, растущие на одной ветке, не обязательно пахнут одинаково. Блестящий ум мальчугана настолько поразил учителя, что тот готов был даже отсрочить плату за обучение, но мать все равно забрала сына из уютного мирка, где царили мел и грифельная доска, и отправила в Виндзор помощником в мануфактурную лавку Роджерса и Деньера. Проработав два месяца с половины восьмого утра до восьми вечера с крошечным перерывом на обед в тесном подвале, куда почти не проникал солнечный свет, Уэллс почувствовал, что гибнет, вянет и вот-вот станет таким же, как старшие братья, в которых давно не осталось и следа от живых, веселых подростков, какими они были когда-то. Тогда он решил сделать все, что было в его силах, чтобы продемонстрировать полное отсутствие у себя коммерческой жилки, то есть стал предаваться на рабочем месте мечтам и размышлениям, пока владельцы лавки не рассчитали от греха подальше странного мальчишку, который путал заказы и большую часть рабочего дня просиживал в углу, пялясь в одну точку. К счастью, троюродный брат матери помог ему получить место ассистента учителя, своего дальнего родственника, в Вуки чтобы парень смог продолжить образование, не отрываясь от работы. На беду, с этой работой, которая пришлась Уэллсу по сердцу, пришлось распрощаться очень скоро, когда он обнаружил, что директор школы — прохиндей, подделавший собственный диплом. И уже подросший Берти вновь оказался во власти матери, которая в очередной раз попыталась увести сына от его предназначения, направив по ложному пути. В четырнадцать лет Уэллс начал работать в аптеке мистера Коуэпа, призванного сделать из юного помощника фармацевта. Однако почтенный аптекарь очень скоро понял, что Берти не годится для столь обыденного поприща, и определил его в среднюю школу в Мидхерсте, директор которой Хорас Байятт искал повсюду способных учеников, чтобы придать своему заведению академический вес. Мистер Байятт сразу приметил нового ученика, слишком явно выделявшегося на фоне остальных, и уже обсуждал с аптекарем, как устроить будущее талантливого юноши. Но миссис Уэллс в момент раскрыла заговор бездельников-филантропов, сбивавших ее мальчика с пути истинного, и засунула Берти в очередную мануфактурную лавку, на этот раз в Саутси. Там он провел два года в состоянии глубочайшего душевного потрясения, тщетно силясь понять, отчего свирепый вихрь норовит выбить его из седла всякий раз, когда ему удается выбраться на верную дорогу. Жизнь в «Мануфактурном доме Эдгара Хайда» напоминала ад: после тринадцати часов изнурительного труда работники ночевали в бараке, душном и таком тесном, что их сны перепутывались. Что касается самой миссис Уэллс, то она еще за несколько лет до этого, окончательно убедившись, что удручающая некомпетентность ее супруга вот-вот приведет лавку к банкротству, устроилась экономкой в поместье Аппарк на холме Картинг-Даун, где в девичестве служила горничной и куда Берти слал слезные письма, полные жалоб и по-детски наивных аргументов в пользу того, чтобы его забрали домой, которые я не рискну здесь привести. Напуганный тем, что вожделенное будущее вот-вот от него ускользнет, Уэллс упорно искал брешь в стене материнского упорства. Помимо всего прочего, он утверждал, что не сможет обеспечить ей достойную старость на скудное жалованье приказчика из лавки, в то время как образование позволит ему сделать карьеру, угрожал наложить на себя руки или совершить отвратительное преступление, которое навсегда запятнает доброе имя семьи. Но ничто не могло поколебать решимости миссис Уэллс сделать из сына добропорядочного торговца мануфактурой. К счастью, давнишнему покровителю Берти Хорасу Байятту понадобилось расширить штат преподавателей, и он предложил бывшему ученику должность учителя и двести фунтов в год, которые со временем должны были превратиться в четыреста. Утомленная бесплодными попытками направить сына на мануфактурную стезю, миссис Уэллс сдалась. Оказавшись на свободе, юноша, преисполненный благодарности к бывшему наставнику, взялся за дело с невиданным рвением; днем он занимался с младшими классами, а вечерами старательно заполнял пробелы в собственном образовании, жадно поглощая книги по биологии, физике, астрономии и прочим наукам. Его титанические усилия были вознаграждены стипендией Лондонского педагогического колледжа, в котором читал лекции сам профессор Томас Гексли, блестящий физиолог, наследник Дарвина и блистательный оппонент епископа Оксфордского Уилберфорса.

Несмотря на это, нельзя сказать, чтобы Уэллс отправился в Лондон в добром расположении духа. Юношу терзала горькая мысль о том, что родители отказались поддержать его в столь важном свершении. Мать, он не сомневался, жаждала, чтобы сын потерпел поражение на новом поприще, доказав тем самым, что Уэллсам на роду написано торговать сукном и что от такого ничтожества, как ее муж, ни под каким видом не мог родиться гений. Отец, в свою очередь, был ярким примером того, что и неудачник может быть счастлив. Все лето, проведенное дома, Уэллс с ужасом наблюдал, как его родитель, которому в силу возраста давно пора было распрощаться с крикетом, хватался как за соломинку за единственное занятие, придававшее его жизни хоть какой-то смысл, и с утра до вечера пропадал на площадках с мешком, набитым перчатками, молоточками, щитками и мячами, а посудная лавка между тем шла ко дну со скоростью изрешеченного вражескими ядрами линкора. Помимо всего прочего, жить студенту предстояло в дешевом пансионе, постояльцы которого, по всей видимости, соревновались, кто найдет самый оригинальный способ нарушить тишину.

Герберт настолько привык ждать от мира лишь неприятностей, что поначалу отнесся к предложению своей тетки Мэри Уэллс обосноваться у нее на Юстон-роуд с недоверием: нормальное жилье, тепло домашнего очага и согласие в семье были ему в диковинку. В результате Уэллс преисполнился к тетушке такой благодарностью за нежданную передышку в борьбе с тяготами бытия, что счел себя обязанным просить руки ее дочери Изабеллы, девушки славной, доброй и тихой, как мышка. Вскоре после поспешного и формального бракосочетания стало ясно, что Изабелла — практически идеальная жена, готовая сей же час обеспечить мужа всем, что ему только могло понадобиться. Кроме одного: в постели она превращалась в бездушный и к тому же не совсем исправный автомат. Впрочем, Уэллс и не думал унывать, его сексуальные аппетиты, столь явно превышавшие потребности супруги, можно было утолить и в чужих спальнях, двери которых без труда открывало его выдающееся красноречие; убедившись в этом, он с энтузиазмом стал предаваться немыслимым прежде земным радостям. Однако, оставаясь эпикурейцем по убеждению и вкушая скромные наслаждения, которые можно было позволить на стипендию, составлявшую гинею в неделю, молодой человек не забывал и о совершенствовании духа. С великим трудом завоевав право на Южный Кенсингтон, он, не теряя времени, углубился в изучение самых разных дисциплин, в том числе и совершенно для себя новых, например искусства и литературы, и вскоре на шаг приблизился к давней мечте, предложив вниманию читателей «Журнала научной школы» свое первое небольшое сочинение.

Повесть называлась «Аргонавты Хроноса», его герой, безумный доктор Небогипфель, изобрел машину времени, чтобы вернуться в прошлое и совершить убийство. Сама идея была не нова — к ней обращался Диккенс в «Рождественской песни» и американец Эдгар Аллан По в «Повести крутых гор», но их персонажи переносились в прошлое в снах или грезах. Сумасшедший ученый Уэллса мог путешествовать по четвертому измерению, когда и куда пожелает, на изобретенной им самим специальной машине. Такое новшество придавало рассказу определенную оригинальность. Как бы то ни было, первая, робкая проба пера сенсацией не стала, и мир, к величайшему разочарованию автора, остался прежним. Однако скромный литературный дебют внезапно привлек внимание самого удивительного читателя из всех, что Уэллсу приходилось встречать. Через несколько дней после выхода журнала он получил карточку от поклонника, который признавался, что рассказ оказал на него невероятное воздействие, и приглашал молодого писателя на чашку чая. Имя владельца карточки заставило Герберта содрогнуться: то был Джозеф Меррик, более известный как Человек-слон.

Уэллс впервые услышал о Меррике, едва переступив порог аудитории биологического факультета в Южном Кенсингтоне. Для ученых и студентов, изучавших функции человеческого организма, Меррик был венцом творения, драгоценнейшим бриллиантом Природы, живым доказательством ее всесилия. Так называемый Человек-слон страдал неизвестным науке заболеванием, которое чудовищным образом изуродовало его, сделав настоящим монстром. Странный недуг, над происхождением которого ломало голову все медицинское сообщество, деформировал правую половину его тела, непомерно удлинив кости и раздув ткани, а левую оставил нетронутой. Так, на правой стороне его черепа образовалась огромная шишка, расплющившая ухо и превратившая лицо в месиво бугров и складок. Из-за этого Меррик напоминал свирепое туземное божество. Благодаря той же таинственной асимметрии расположенные справа органы выросли до гигантских размеров и растянули кожу. По прихоти недуга его сухую, морщинистую, будто долго пролежавший на солнце картон, кожу сплошь покрывали струпья, язвы и огромные бородавки. Поначалу Уэллс никак не мог поверить в реальность столь удивительного существа, однако за слухами появились фотографии, сделанные тайком и купленные у персонала Лондонского госпиталя, куда Человека-слона поместили после того, как его удалось вызволить из очередного грязного цирка или из ярмарочного балагана, в скитаниях по которым бедолага провел полжизни. Снимки, такие мутные и размытые, что разглядеть на них самого Меррика едва ли представлялось возможным, ходили по рукам, словно картинки с полунагими красотками, и по непонятной причине производили столь же сильный возбуждающий эффект.

Уэллс принял приглашение на чай со смесью удивления и тревоги. В назначенный час он был у ворот Лондонского госпиталя — мрачного внушительного здания, возвышавшегося посреди Уайтчепела. По вестибюлю с озабоченным видом сновали врачи и медсестры. Герберт поспешил отойти в сторону, чтобы не мешать их плавным, тщательно выверенным перемещениям. Возможно, кого-то из этих медсестер ждали в операционной, где врачи боролись за чью-нибудь жизнь, но ни одна из них не ускоряла шаг, чтобы не выбиться из общего ритма. Уэллс не успел поразмыслить над природой царящей здесь гармонии — в вестибюле появился доктор Тривз, хирург, чьим заботам был вверен Джозеф Меррик. Фредерик Тривз был низеньким подвижным человеком лет тридцати пяти с мальчишеским лицом, обрамленным аккуратно, точно газон, подстриженной бородкой.

— Мистер Уэллс? — спросил доктор, пытаясь скрыть недовольство: судя по всему, ему не понравилось, что посетитель так молод.

Уэллс кивнул и пожал плечами, словно извиняясь за то, что не успел сделаться почтенным старцем, компанию которого Тривз явно предпочел бы для своего пациента. И тут же устыдился своего глупого смущения: в конце концов, он не напрашивался на аудиенцию, это его пригласили.

— Я вам очень благодарен за то, что вы приняли приглашение мистера Меррика, — сказал Тривз, пожимая писателю руку.

Справившись с первоначальным замешательством, доктор с готовностью приступил к обязанностям посредника. Уэллс с благоговением пожал тонкую, ловкую руку, способную проделывать такое, о чем простые смертные и помыслить не могли.

— Разве я мог отказать единственному человеку, который прочел мою повесть? — пошутил Герберт.

Тривз рассеянно кивнул. Шутки по поводу писательского тщеславия были ему совершенно не интересны. У врача хватало дел поважнее. Природа каждый день изобретала все новые недуги, требуя от хирурга в операционной предельного внимания, безупречно твердой руки и кипучей энергии. Решительно тряхнув головой, Тривз повел гостя вверх по лестнице. Восхождение чрезвычайно затруднил встречный поток деловито настроенных медсестер, так что бедного Уэллса едва не затолкали.

— По понятным причинам приглашения Джозефа принимают далеко не все, — возвысил голос Тривз. — Но его это, как ни странно, не слишком огорчает. Иногда мне кажется, что Джозеф вполне доволен жизнью. Благодаря своей болезни он познакомился с лучшими людьми города, что было бы совершенно немыслимо для галантерейщика из Лестера.

Писателя покоробила откровенность Тривза, но, поразмыслив, он понял, что доктор прав. Не будь Меррик уродом, ему едва ли удалось бы свести знакомство со сливками лондонского общества. И все же страшный недуг казался слишком высокой платой за возможность вращаться в аристократических кругах.

На втором этаже царила все та же суета, но Тривз решительно вел посетителя по сумрачным коридорам, не давая ему затеряться среди персонала. С каждым поворотом больничные помещения делались все пустыннее. Эта часть здания была отведена под сложные случаи и редкие заболевания, и персонала и пациентов здесь было немного. И все же Уэллс не мог избавиться от чувства, что жизнь замирала по мере приближения к логову сказочного чудовища. Не хватало только мертвых птиц и обглоданных костей.

По пути Тривз говорил о своем пациенте тусклым, монотонным, лишенным выражения голосом, словно в сотый раз повторяя давно заученный рассказ. Врач познакомился с Мерриком четыре года назад, вскоре после того, как его назначили главным хирургом. Тогда на пустыре за больницей разбил шатры бродячий цирк, гвоздем программы которого был загадочный Человек-слон, успевший наделать шума по всему Лондону. Тривз был прекрасно осведомлен о том, как легко сотворить монстра при помощи умелого грима и скудного освещения, но знал он и о том, что убогие балаганы часто становились единственным прибежищем для несчастных уродов, обреченных изгоев. Хирург отправился в цирк, движимый профессиональным любопытством, и не ждал от представления слишком многого. Но Человек-слон оказался настоящим. Сначала акробаты нехотя показали несколько примитивных трюков, потом на арене уменьшили свет и послышалась раскатистая барабанная дробь, призванная имитировать туземные тамтамы. Столь многообещающее вступление, как ни удивительно, сумело вызвать у публики непрошенную дрожь. Тривз замер вместе с остальными, глядя, как на арену выходит главная сенсация цирка, и вскоре убедился, что слухи были правдивы. Неизвестная болезнь превратила человеческое тело в странную, бесформенную массу, напоминавшую горгулью. Когда представление закончилось, доктор отыскал хозяина балагана и попросил разрешения поговорить с Человеком-слоном наедине. Направляясь к его скромному вагончику, Тривз ожидал увидеть слабоумного: было совершенно немыслимо, чтобы в сплющенном, как луковица, черепе сохранился здоровый мозг. Однако первые же слова Меррика убедили врача: за чудовищным обличьем скрывается тонкая и чувствительная натура образованного человека. Меррик поведал новому знакомому, что его прозвали Человеком-слоном из-за похожего на рог нароста на носу и верхней губе, который удалили несколько лет назад, поскольку он мешал бедняге есть. Тривза глубоко тронула мысль о том, что существо, претерпевшее столько страданий и унижений, не озлобилось на все человечество, на то самое безликое человечество, к которому он сам мгновенно переполнялся ничем не оправданной, почти рефлекторной ненавистью всякий раз, когда не получалось найти кэб или зарезервировать ложу в театре.