Чтение онлайн

Через час хирург покинул цирк, полный решимости сделать все, что в его силах, чтобы вытащить оттуда Меррика и обеспечить ему достойное существование. Доброе дело могло обернуться большой выгодой: ни в одной лечебнице мира не было пациента с таким недугом. Странная болезнь выбрала из всех жителей земли именно Меррика. Одного этого обстоятельства было достаточно, чтобы считать Человека-слона уникальным явлением, чем-то вроде реликтовой бабочки, единственный экземпляр которой следовало беречь как зеницу ока и держать за стеклом. Меррика нужно было как можно скорее вызволить из вонючего балагана и передать в руки ученых. Тривз даже представить не мог, что его благородный порыв обернется настоящим крестовым походом, который выжмет из него все соки. Для начала он показал Меррика в Патологическом обществе, но его почтенные члены, едва взглянув на пациента, пустились в пространные и бесплодные споры о природе его заболевания, и они закончились обменом оскорблениями с припоминанием прежних обид. Равнодушие коллег не охладило пыл Тривза, ведь ради спасения жизни Меррика его нужно было во что бы то ни стало забрать из цирка. Следующим шагом была попытка пристроить больного в госпиталь, где его могли бы лечить и исследовать. Увы, врачи не горели желанием связываться с хроническими недугами. Начальство всецело приветствовало инициативу хирурга, но у того были связаны руки. Сам Меррик, видя тщетность усилий доктора, просил устроить его куда-нибудь смотрителем маяка или на любую другую должность, которая позволит держаться подальше от людей. Но Тривз не желал сдаваться. Отчаявшись, он пошел на поклон к прессе, и через несколько дней душещипательная история Человека-слона облетела всю страну. Пожертвования посыпались как из рога изобилия, хотя куда важнее денег было найти для Меррика надежное пристанище. Тогда Тривз решился обратиться к единственным людям в государстве, чья воля была сильнее абсурдных и несправедливых законов, то есть к королевскому семейству. И не напрасно: герцог Кембриджский и принцесса Уэльская пожелали увидеть знаменитого Человека-слона собственными глазами. Утонченные манеры и добрый нрав Меррика завершили начатое. С тех пор Человек-слон мог пребывать в специально отведенном крыле Лондонского госпиталя сколько пожелает на правах гостя.

— Джозефу здесь неплохо, — мечтательно произнес Тривз. — Мы время от времени проводим разные обследования, по большей части бесполезные, но ему они не докучают. Знаете, Джозеф уверен, что родился таким оттого, что его матушку напугал слон в зверинце, когда она была на сносях. Хуже всего то, мистер Уэллс, что все мои усилия завершились пирровой победой. Я дал Меррику кров, но не в силах пресечь развитие его болезни. Череп Джозефа продолжает расти, и, боюсь, скоро этот человек не сможет выдержать веса собственной головы.

Давящие стены мрачного коридора и холодность, с которой врач говорил о близкой смерти пациента, вызвали у Герберта приступ удушливой тревоги.

— Я бы хотел, чтобы его последние дни были спокойными, — продолжал хирург, не замечая, как побледнел спутник. — Но, судя по всему, я желаю слишком многого. Ночами под окнами Меррика собираются местные жители, они оскорбляют его, дразнят. Они дошли до того, что стали обвинять его в убийстве тех проституток, которых растерзали в Уайтчепеле. Неужели в мире не осталось справедливости и здравого смысла? Меррик мухи не обидит. Я ведь говорил вам: это удивительно чувствительная натура. Между прочим, Джозеф обожает Джейн Остин. А однажды он и вовсе меня поразил, когда признался, что пишет стихи. Прямо как вы, мистер Уэллс.

— Я не пишу стихов, только рассказы, — неуверенно пробормотал Уэллс. Острая тревога мешала ему думать.

Тривз холодно взглянул на гостя, давая понять, что ни капли не интересуется изящной словесностью.

— Вот почему я не возражаю, чтобы его навещали. — Доктор кивнул своим мыслям, возобновляя речь с того момента, на котором его перебили. — Визиты идут Джозефу на пользу. Я думаю, люди приходят сюда потому, что в сравнении с Человеком-слоном даже самые несчастные кажутся себе баловнями судьбы. Правда, сам Джозеф смотрит на их визиты по-другому. Для него это что-то вроде игры, довольно зловещей. Каждую субботу, просмотрев газеты за неделю, он составляет список приглашенных на чай и просит меня разослать им его карточки. В основном это аристократы, богатые коммерсанты, светские львы, более-менее известные художники, писатели и прочие знаменитости. Джозеф предлагает тем, кто уже преуспел в жизни, последнее испытание: встретиться с ним лицом к лицу. Джозеф настолько уродлив, что его вид способен вызвать лишь два чувства: сострадание и отвращение. Я полагаю, он наблюдает за своими гостями и определяет, что они за люди, есть ли у них сердце, или все они не более чем рабы своих страстей и страхов.

Они остановились перед запертой дверью в самом конце коридора.

— Мы пришли, — сообщил Тривз, выдержав многозначительную паузу. И добавил весомо и жестко, глядя Уэллсу прямо в глаза: — За этой дверью вас ожидает самое ужасное из божьих созданий, которых вам приходилось видеть в своей жизни и, рискну предположить, еще придется. Вам решать, кто он, монстр или несчастный изгой.

У Герберта закружилась голова.

— Еще не поздно уйти. Боюсь, вам может не понравиться то, что вы узнаете о самом себе.

— Не беспокойтесь за меня, — выговорил Уэллс.

— Как знаете, — ответил Тривз голосом человека, который дает понять: я умываю руки.

Произнеся эти слова, доктор достал из кармана ключ, отпер дверь и мягко, но решительно втолкнул писателя в комнату.

Уэллс глубоко вздохнул и переступил порог. Не успев сделать и пары шагов, он услышал, как хирург закрывает дверь за его спиной. Роль Тривза в этой жутковатой церемонии была второстепенной, и он с ней справился. Сглотнув слюну, писатель огляделся по сторонам. Меррик занимал четыре смежные комнаты, обставленные самой обыкновенной мебелью. Заурядная меблировка и мягкий вечерний свет придавали комнатам прозаический и в то же время на удивление уютный вид. Уэллс постоял на месте, ожидая появления хозяина, и принялся потихоньку прохаживаться взад-вперед. Внезапно Герберта охватило странное ощущение, что Меррик наблюдает за ним из-за какой-нибудь ширмы, но он тут же прогнал эту мысль и продолжал прохаживаться, чувствуя, что исполняет важную часть ритуала. На первый взгляд эти комнаты совсем не походили на жилище столь необычного существа. Ни освежеванных крыс, подвешенных к потолочным балкам, ни ржавых доспехов отважных рыцарей. Только стол, накрытый к чаю на две персоны. Такая мирная картина лишь усилила тревогу писателя, все это напоминало виселицу, которая поджидает приговоренного, зловеще поскрипывая на весеннем ветру. Уэллс перевел взгляд на любопытный предмет, занимавший место на столике у окна. Это был картонный макет собора. Подойдя поближе, писатель поразился удивительной тонкости работы. Разглядывая любовно вырезанные мелкие детали, он не сразу заметил, как на стену легла жуткая, скошенная направо тень с бесформенной головой.

— Это церковь на той стороне улицы. Мне пришлось самому придумывать то, чего не видно из окна.

Голос Меррика был глухим и надтреснутым.

— Она великолепна, — проговорил Уэллс, обращаясь к чудовищному силуэту на стене.

Тяжелая голова тени с видимым усилием опустилась на грудь, и стало ясно, с каким трудом дался Меррику простой жест смирения, призванный продемонстрировать, сколь мало сам он ценит свою работу. Вслед за этим мучительным движением последовало молчание, и Уэллс почувствовал, что стоять спиной к хозяину больше нельзя. Пришло время повернуться и взглянуть ему в лицо. Тривз предупредил посетителя, что Меррик придает огромное значение самой первой реакции гостя, непродуманной, почти рефлекторной, и полагает, что по ней о человеке можно судить куда надежнее, чем после, когда он успеет взять себя в руки. Застав гостя врасплох, Человек-слон получал редкую возможность заглянуть ему в душу и вынести приговор, который не могли изменить многочасовые беседы. Уэллс понятия не имел, какое чувство вызовет у него внешность Меррика, сострадание или отвращение, и, поскольку второй вариант казался ему вполне возможным, крепко сжал зубы и постарался настроить себя так, чтобы его лицо оставалось каменным, лишенным какого бы то ни было выражения. Писатель не надеялся обмануть нового знакомого, он хотел лишь выиграть время, чтобы его рассудок успел немного свыкнуться с тягостным впечатлением, которое уродство Меррика, по всей видимости, должно было на него произвести. Если ему и станет страшно, он сумеет ненадолго обуздать свои чувства и даст им волю потом, когда покинет это место. С такими мыслями Уэллс набрал в легкие воздуха, постарался потверже встать на зыбкой и вязкой почве, в которую внезапно превратился пол у него под ногами, и повернулся наконец к гостеприимному хозяину.

От увиденного у него захватило дух. Как и предупреждал Тривз, Меррик выглядел ужасающе. Ходившие по университету фотографии, на которых Человека-слона скрывала милосердная дымка, не передавали и десятой доли его уродства. Меррик был одет в темно-серый костюм и опирался на трость, но обыденные предметы туалета вовсе не делали его похожим на нормального человека, а скорее, наоборот, придавали всему облику нечто гротескное и жуткое. Крепко сжав зубы, Уэллс пытался справиться с охватившей его дрожью. Сердце грозило выскочить из груди, по спине бежали струйки ледяного пота, и было совершенно непонятно, то ли это признаки отвращения, то ли сострадания. Губы писателя дрожали, готовые сложиться в гримасу ужаса, глаза щипало от нахлынувших слез. Это мучение продолжалось целую вечность, и Уэллс молился про себя, чтобы по щеке его сбежала хотя бы одна слеза. Одной слезы должно было хватить, чтобы Меррик увидел в нем тонкую натуру, способную к сопереживанию, но влага, как назло, скопилась у век, не желая проливаться.

— Не угодно ли вам, сэр, чтобы я надел капюшон? — учтиво осведомился Меррик.

Его удивительный голос, напоминавший ручей с глинистым дном, заставил Уэллса встряхнуться. Интересно, успел ли Меррик вынести ему приговор?

— Нет… В этом нет нужды, — пробормотал писатель.

Человек-слон вновь с усилием наклонил голову, и гость понял, что это жест одобрения.

— Что ж, давайте пить чай, пока он не остыл, — предложил хозяин, направляясь к стоявшему посреди комнаты столу.

Уэллс замешкался, пораженный тем, как Меррик передвигался. Наблюдая за сложными маневрами, которые несчастному пришлось проделать, чтобы усесться на свое место, Герберт думал о том, что этому существу с огромным трудом давались самые простые движения. Он едва не кинулся на помощь, но решил, что Меррику может не понравиться, если с ним станут обращаться словно со стариком или калекой. Не зная, как лучше поступить, Уэллс ограничился тем, что сел за стол напротив нового знакомого, стараясь держаться как можно более непринужденно. Труднее всего оказалось усидеть на месте, пока тот разливал чай. Выполняя обязанности гостеприимного хозяина, он по преимуществу пользовался левой рукой, почти не тронутой болезнью, изредка помогая себе правой. Глядя, как Меррик подхватывает ручищей, похожей по форме и размеру на каменную глыбу, сахарницу или протягивает ему блюдечко с печеньем, Уэллс готов был аплодировать его ловкости.

— Я очень рад, что вы пришли, мистер Уэллс, — произнес Человек-слон, завершив чайную церемонию и умудрившись не пролить на скатерть ни капли. — Мне давно хотелось сказать вам при личной встрече, какое сильное впечатление произвел на меня ваш рассказ.

— Вы очень любезны, мистер Меррик, — ответил Уэллс.

Озадаченный равнодушием публики, писатель перечел свое творение никак не меньше дюжины раз, силясь понять, чем оно могло ей не понравиться. В припадке самокритики он скрупулезно проанализировал сюжет, изучил последовательность слов, на всякий случай подсчитал их количество — а вдруг получится какое-нибудь магическое число или каббалистическая выкладка — и в конце концов стал смотреть на первый и, возможно, последний рассказ, вышедший из-под его собственного пера, с пренебрежением, с каким венец творения взирает на ужимки капуцина. Теперь незадачливый литератор видел со всей ясностью: рассказ вышел никуда не годный. Получилась беспомощная имитация псевдогерманского стиля Натаниэля Готторна, а главный герой, доктор Небогипфель, оказался пошлой карикатурой на и без того достаточно гротескных безумных ученых из готических романов. На похвалу Меррика Уэллс ответил вымученной улыбкой, подозревая, что это первый и последний комплимент в адрес его произведения.