Чтение онлайн

На Беркли-сквер находился совсем небольшой, хотя и навевающий грустные мысли парк. Здесь были самые старые в центре Лондона деревья. Уэллс пересек площадь почти торжественным шагом, отвесив легкий поклон нимфе скульптора Александра Манро, которая только добавляла печали и без того невыносимо грустному пейзажу. Потом Уэллс остановился перед домом, на фасаде которого красовалась цифра пятьдесят. Это здание скромностью своей заметно отличалось от остальных, окружавших площадь и построенных знаменитыми архитекторами. Казалось, дом давным-давно покинут, и хотя фасад сохранился во вполне пристойном состоянии, окна на всех этажах были зашиты успевшими подгнить досками — они были призваны защитить от любопытных взглядов тайны этого жилища. Разумно ли он поступил, явившись сюда один? — спросил себя Уэллс, невольно вздрогнув. А может, следовало предупредить инспектора Гарретта, поскольку Уэллс имел намерение не только встретиться с лицом, способным без долгих размышлений убивать мирных граждан, он шел в дом номер пятьдесят с наивной целью задержать злодея и доставить инспектору, чтобы тот и думать забыл о путешествиях в 2000 год.

Уэллс внимательно осмотрел фасад дома, о котором по Лондону ходили самые жуткие слухи, но не нашел в нем ничего особенного. Журнал «Мейфэр» не так давно напечатал сенсационный материал, описав все странные события, которые произошли здесь с начала века: всякий, кто отваживался поселиться в доме, либо умирал, либо терял рассудок. Писатель не был склонен верить в подобные штучки. По его мнению, речь шла о длинном перечне душераздирающих выдумок — они не выглядели более правдоподобно даже и в печатном виде. Там рассказывалось и о сошедших с ума горничных, которые не могли внятно объяснить, что им привиделось, и о матросах, в страхе сигавших в окно, чтобы упасть прямо на острые пики окружающей дом изгороди, и о потерявших покой и сон соседях, утверждавших, будто даже в те периоды, когда дом был пуст, оттуда доносился скрип передвигаемой мебели, а в окнах мелькали непонятные тени. Все эти кошмарные события заставили воспринимать дом как пр о клятое место: якобы в нем обитал безжалостный призрак. С другой стороны, английские джентльмены могли доказать свою храбрость, рискнув провести здесь ночь. В 1840 году некий сэр Роберт Уорбойс, очень кичившийся своим скептицизмом, поспорил с друзьями, что за сто гиней переночует в вышеназванном доме. Уорбойс заперся там, вооружившись пистолетом и прихватив веревку, которую привязал к колокольчику, висевшему на первом этаже: с самодовольной улыбкой он пообещал позвонить, ежели с ним что случится. Не прошло и четверти часа, как зазвонил колокольчик, затем ночную тишину прорезал звук выстрела. Прибежавшие на зов друзья нашли Уорбойса мертвым: он лежал на кровати, и лицо его было искажено гримасой ужаса. Пуля застряла в деревянном изножье кровати — вполне возможно, что прежде она пронзила сотканное из воздуха тело призрака. Лет через тридцать, когда дом занял одно из первых мест в списке заколдованных зданий Англии, некий молодой храбрец, лорд Литтлтон, тоже отважился провести там ночь. Правда, ему повезло больше, он остался в живых, выстрелив в призрака из пистолета, заряженного серебряными монетами, который он предусмотрительно захватил с собой, укладываясь в постель. Мало того, лорд Литтлтон даже видел, как это исчадие ада рухнуло на пол, однако позднее, когда стали расследовать дело, никакого тела в комнате обнаружить не удалось. О чем сам лорд Литтлтон поведал читателям знаменитого журнала «Ноутс энд куириз», который Уэллс с любопытством пролистал, наткнувшись на него как-то в книжной лавке. В легендах и слухах о призраке было много разноречий. Одни утверждали, что дом был проклят, после того как в нем подвергли истязаниям сотню детей. Другие считали призрака выдумкой соседей, а причиной переполоха — душераздирающие крики безумного брата когда-то жившего здесь человека. Уэллс склонялся к такой версии: некий Майерс ночи напролет бродил по комнатам со свечой в руке — он страдал бессонницей, после того как невеста бросила его за несколько дней до свадьбы. Но вот уже лет десять, как в доме не случалось ничего примечательного, и логично было сделать вывод, что призрак вернулся в преисподнюю. Возможно, ему просто наскучили все эти юнцы, мечтавшие проявить свою отвагу. Но в данный момент Уэллса меньше всего волновал призрак. У него было более чем достаточно и земных проблем.

Он огляделся по сторонам, но не увидел ни души, а поскольку луна была на ущербе, то темень стояла непроглядная, и она казалось даже мармеладно вязкой, как это описывалось в готических романах. На карте не было пометки, уточняющей время встречи, и Уэллс решил явиться к восьми вечера — по крайней мере, этот час фигурировал в отрывке из второго романа. Он надеялся, что правильно понял намек и прибудет в назначенное место не один. На всякий случай он вооружился: так как ни одного пистолета в их доме не нашлось, он прихватил с собой мясной нож. А чтобы пришелец не обнаружил ножа, если ему вздумается обыскать гостя, Уэллс привязал его веревкой сзади, к спине. Иными словами, прощаясь с Джейн, он чувствовал себя героем романа и, как подобает герою, запечатлел на ее устах долгий поцелуй, который поначалу застал ее врасплох и на который она в конце концов ответила нежно и самозабвенно.

Не теряя больше времени, Уэллс пересек улицу, набрал полную грудь воздуха, словно собирался не войти в дом, а кинуться в Темзу, и толкнул дверь, которая поддалась с неожиданной легкостью. Он тотчас обнаружил, что не был первым: в центре холла стоял, засунув руки в карманы, полный лысый мужчина лет пятидесяти. На нем был костюм с иголочки. Он с интересом разглядывал терявшуюся в темноте лестницу, которая вела на второй этаж.

Услышав стук двери, незнакомец обернулся, протянул руку и представился: Генри Джеймс. Итак, этот разряженный господин был Генри Джеймсом? Уэллс не был знаком с ним лично, поскольку не посещал тот крошечный мир клубов и салонов, где Джеймс считался завсегдатаем и где, по слухам, он вынюхивал, какие тайные страсти владели окружающими, чтобы потом описать их в своих книгах. Проза Джеймса была такой же благовоспитанной, как и его манеры. По правде сказать, Уэллс не слишком стремился к знакомству с ним. Мало того, не без труда одолев «Бумаги Асперна» и «Бостонцев», он с удовлетворением отметил, что этот мир никак не соприкасался с его собственным и у них с Джеймсом общим было лишь то, что оба днями напролет стучали по клавишам пишущей машинки, — Уэллс не подозревал, что Джеймс был слишком изнежен для такой работы и потому предпочитал диктовать свои романы специально нанятой для этого барышне. Пожалуй, Уэллс находил у него только одно достоинство: он с несомненным талантом умел обходиться без чрезмерно длинных фраз. А Джеймс, по всей видимости, с равным пренебрежением относился к романам Уэллса, во всяком случае, он невольно скривил рот, услышав его фамилию. Несколько секунд они недоверчиво присматривались друг к другу, пока Джеймс наконец не счел, что они вот-вот нарушат некий неписаный закон вежливости, и поспешил прервать неловкое молчание.

— Надо полагать, мы явились без опоздания. Нет никаких сомнений, что нас здесь ждут именно сегодня вечером, — сказал он, кивнув на многочисленные канделябры, которые если и не прогоняли мрак полностью, то освещали довольно большой круг в центре холла, где, судя по всему, должна была состояться встреча.

— Думаю, что да, — согласился с ним Уэллс.

Затем они принялись рассматривать резной потолок, потому что больше в пустом холле рассматривать было нечего. К счастью, и на этот раз неловкое молчание не слишком затянулось: скрип дверных петель возвестил о прибытии третьего писателя.

Визитер открыл дверь с осторожностью, словно входил в часовню. Это был крупный рыжеволосый мужчина с очень ухоженной бородой. Уэллс сразу узнал его — перед ними стоял Брэм Стокер, ирландец, ставший директором-распорядителем театра «Лицеум», он был известен также как представитель и чуть ли не нянька актера Генри Ирвинга. Глядя на то, с какой осмотрительностью тот держится, Уэллс сразу припомнил слухи, согласно которым Стокер был членом магического ордена Золотой Зари, в который входили и другие литераторы, такие, например, как Артур Мэйчен и поэт Уильям Батлер Йейтс.

Три писателя обменялись рукопожатиями, стоя в круге света, а затем в холле опять повисло молчание, весьма их смущавшее. Джеймс вновь укрылся за маской наигранного высокомерия, а Стокер нервно озирался по сторонам. Уэллсу показалось забавным столь затруднительное положение, ведь в него невольно попали люди, которым явно нечего было сказать друг другу, хотя все трое, пусть и каждый по-своему, занимались одним и тем же делом.

— Рад убедиться, что все собрались, джентльмены.

Голос донесся откуда-то сверху, и писатели тотчас подняли головы к лестнице, по которой к ним неспешно, словно наслаждаясь эластичностью своей походки, спускался предполагаемый путешественник во времени.

Уэллс стал с интересом его рассматривать. Это был мужчина лет сорока, среднего роста и атлетического сложения. Он приветствовал их широкой улыбкой. У него были высокие скулы и твердый подбородок, аккуратно подстриженная борода должна была, видимо, смягчить грубость черт. Его сопровождали два типа, возрастом несколько помоложе, через плечо у них висели странные ружья, напоминавшие витые трости, сделанные из неизвестного серебристого материала, так что писатели опознали в них ружья не столько по виду, сколько по тому, как обращались с ними эти люди. Не требовалось большой смекалки, чтобы догадаться: ружья извергали тепловые лучи, уже убившие трех несчастных на лондонских улицах.

Пришелец внешней своей заурядностью разочаровал Уэллса, словно он ждал, что, явившись из будущего, тот непременно должен внушать ужас или как минимум тревогу. Удивляло и то, что люди будущего не эволюционировали физически, как предсказывал Дарвин. Несколько лет назад Уэллс и сам опубликовал в «Пэлл-Мэлл газетт» статью, где высказывал свое мнение о том, как будут выглядеть люди через столетия: механические приспособления заменят им в конце концов многие органы, совершенные химические препараты сделают ненужными желудочно-кишечный тракт, уши, волосы, зубы и тому подобное. То есть человек будет очень медленно, так сказать, обстругиваться — выживут только два органа, по-настоящему ему необходимые: мозг и руки, которые, естественно, значительно увеличат свои размеры. Человек будущего, каким вообразил его Уэллс, станет воистину ужасным, поэтому писатель чувствовал себя обманутым, глядя на вполне прозаический облик пришельца. Тот был одет в элегантный коричневый костюм, сшитый по современной моде. Он остановился перед гостями и с довольным видом принялся их рассматривать. Пожалуй, было что-то хищное во взгляде пронзительных черных глаз и в уверенности, проступающей в каждом его движении, — если бы не эти качества, он выглядел бы совсем обычно. Но ведь такие черты, отметил про себя Уэллс, не являются исключительной принадлежностью будущего — и наш мир тоже, к счастью, не страдает от отсутствия решительных и харизматических личностей.

— Смею надеяться, место вполне соответствует вашему вкусу, мистер Джеймс, — лукаво улыбнулся пришелец, обращаясь к американцу.

Генри Джеймс, большой любитель и мастер тонких намеков, ответил ему улыбкой, столь же вежливой, сколь и холодной.

— Не скажу, чтобы вы были неправы, хотя, с вашего позволения, остерегусь пока и соглашаться с высказанным вами мнением, поскольку сделать это смогу, не погрешив лицемерием, лишь по завершении нашей встречи, если результат ее сочту достаточной компенсацией за те сокрушительные эффекты, что поездка из Рая имела для моей спины.

Пришелец скривил губы, словно отчасти сомневался, правильно ли понял витиеватый ответ Джеймса. Уэллс тряхнул головой.

— Кто вы такой и что вам от нас надобно? — спросил Стокер испуганным голосом, не выпуская из поля зрения телохранителей, стоявших двумя неподвижными тенями на границе светового круга.

Пришелец впился глазами в ирландца, и лицо его сделалось веселым и ласковым.

— Напрасно вы обращаетесь ко мне в таком тоне, мистер Стокер, вам нечего бояться. Поверьте, я собрал вас здесь с единственной целью — спасти ваши жизни.