Чтение онлайн

Я хорошо помню, как меня опускали в узкую ванну. Потом добавляли, макая термометр, укрытый в деревяшке, тяжелую, такую зеленоватую воду. Она была теплая, доходила уже до подбородка. Это и был покой.

Я понял наконец, что умираю. А ведь во всем отделении госпиталя я был самый младший! Меня все называли "сынок". Я забился, расплескивая, я закричал.

Не надо. Нет! Считайте, что и предыдущее, до этого, фронт, я забыл. Такое чувство, что вовсе не со мной было. Или в моей другой жизни.

Но все ж таки... То, что навсегда:

Ночь. Вдруг очень близко автоматная очередь. Еще ближе отстреливаются, это винтовки, и тра-та-та-та-та из пулемета.

Дверь в палату нашу, лежачих, открыта, мы видим в коридорном окне, как уходит в небо осветительная ракета. Огненные трассы, грохочущий лай крупнокалиберного пулемета...

Кто-то бежит, теряя шлепанцы, по коридору в госпитальном белье, с гипсовой рукой-"аэропланом", он кричит, срываясь: "Победа! Победа! Победа!" Я смотрю, не могу встать.

Она опять сама села за руль, я рядом.

Человек в тулупе иногда постанывал сквозь зубы за спиной, он там умащивался возле Фаи, и крепко пахло оттуда овчиной, потом, снегом. Милиционер напоследок еще впихнул к нему на сиденье зеленый ящик на подшипниках.

Аня включила фары. В свете фар мельтешил быстро-быстро мелкий снег. Все молчали. Аня резко переключала скорость.

Сугробы по бокам уже мчались бешено навстречу, потом она свернула вправо в узкую, тоже расчищенную дорогу (о ней нам пояснял лейтенант).

Я видел ее профиль со злобно закушенной губой, курносый. Она пригнулась, стиснув яростно руль, и тут нас так встряхнуло, что я головой едва не стукнулся о крышу машины, а сзади охнул, застонал "тулуп".

– Да что ж ты делаешь!
– крикнула Фая.
– Человек больной!

– Человек...
– пробормотала Аня, не поворачиваясь и не сбавляя скорость.

"Не надо, - хотел я сказать, - никто не виноват ведь". Но промолчал.

Потом была развилка, еще развилка.

"А он говорил близко", - подумал я о лейтенанте. Мы ехали теперь все медленней.

– Да-а, грехи наши, - вздохнула сзади баба Фая.
– Ну, ну. Это ж тебя кто, а, Володя? Воло-дя!

– Нарекли Сергеем, - сквозь зубы отозвался "тулуп".
– Попрошу не тыкать.

– Ну пусть Сергей, - согласилась Фая.
– А чего ж это ты в штатском, а?

– Оттого, что не милиционер, - процедил Сергей.

– Все! Приехали, господа. Все!..
– с ненавистью сказала Аня, останавливаясь, потом дала задний ход, озираясь, придерживая одной рукой руль.

– Кто скажет, куда ехать?
– наконец затормозив, спросила она неприятным голосом. Бревна впереди топырились как противотанковые ежи. Вот вас попросим, товарищ Сергей.

– Не знаю, - пробормотал Сергей.
– Я не местный.

Аня потушила фары, чтоб не слепило, и, дернув дверцу, выглянула. Объездной колеи не видно было, хотя, может, и не ездили тут больше.

Я тоже распахнул дверцу. Мороз был слабый, но, правда, задувал ветер, и поле в сумерках дымилось снегом. Справа, далеко, оно подходило к темному перелеску. Что-то кучкой бежало туда по снегу.

– Собаки, - предположила Аня тихо, - одичавшие. Слышите лай?

Я кивнул.

– Анюта, - начала сзади баба Фая очень подобострастно.
– Может, обратно к развилке, а?..

– Да, да! К раз-звилке, - сквозь зубы поддержал Сергей.
– Поехали, поехали! К раз-звилке!

Голос у него был как будто знакомый, как и все эти тоскливые поля.

– Паспорт, - усаживаясь напротив, приказал опер.
– Вы тут з-зачем?

Мы приехали с самого утра, поезд они называли "теплушкой": три-четыре вагона всего. Мордовия, Потьма, Явас, 70-й год.

Но был уже вечер. Теплушка ходила два раза в сутки: утром туда, вечером обратно. Вдоль всех лагерей.

– Если бы вас попросила женщина помочь привезти мужу на свиданье поесть, вы отказались бы, капитан?

Мы ехали заново от развилки - сугробы тянулись почти по плечи совсем близко с обеих сторон.

"Этот дурак, конечно, не опер. Молодой еще", - подумал я.

– Кровь. Смотрите, кровь течет!
– зашептал он мне прямо в затылок.
– Смотрите, опять кровь течет! Рыба...

Он там качался из стороны в сторону, прижимая обмотанную ладонь к животу.

– Нет рыбы, милый, ми-лый, потерпи, - прошептала быстро баба Фая. Нет рыбы, милый!

"Чокнулся, что ли?" - подумал я.

– Только лунку высверлил во льду, - пробормотал он, икая, - оп-пустил леску, хотел на ящик сесть, по-нимаете?! Клюнула! Тащу длинную, ка-ак змея, только она с зуб-б-бами! Вырвалась и - напрочь! По-нимаете?! Откусила мне пальцы напрочь! Понимаете?! Пальцы мои напрочь!

– Милый ты мой, ми-лый, потерпи!!

Мы уже въезжали в открытые ворота, над ними железная арка с надписью полукругом наверху.

– Это дом отдыха, - повернулась Аня.
– Надпись видели? Где у вас врач?
– крикнула она, приспуская стекло.

Мы застопорили у корпуса с черной буквой "В" на кирпичной стенке. Дверь открывалась туда, закрывалась, выходили, входили люди, было слышно, как там под баян поют "Подмосковные вечера".

– Понятно.
– К нам наклонилась женщина в белом халате и накинутом сверху пальто, глядя издали на обмотанную руку.
– Это четвертый случай, пирамин, - уточнила женщина.
– Пойдемте, больной, сейчас сделают перевязку. Но только до больницы. А вы подождите, пока отдохните, спойте с нами.

Мы прошли. Большая люстра сияла у них под потолком, и было очень светло. На баяне играла женщина с припухлым, сосредоточенным лицом. По обе стороны от нее сидели старушки в платочках, пели.

– Помесь это, пирамин, - стараясь перекричать, объяснял мне сутулый человек в очках.
– Американской рыбы пирайи и нашей миноги! Спускают в реку, знаете кто?!

Старушки, раскачиваясь слегка, румяные, как молодые, печально пели. Над ними стояли сзади бледные, в линялых ковбойках, лысоватые мужчины и тоже пели. Баба Фая подхватила вдруг с надрывом и так громко, а все равно печально:

Если б знали вы, Если б знали вы,

Как мне дороги Как мне дороги

Подмосковные вечера! Подмосковные вечера!