Касьян остудный
Шрифт:
— Здравствуйте вам, — заботливо выговорил он и оскалил на Оглоблина два золотых клыка в нижней челюсти. Аркадий через стол протянул руку ему, и на лице Кадыра растаяла напускная суровость.
— А хозяин уже с кувшином. Неладно так, Осман, — с утра за хмельное, — говорил Кадыр с легким акцентом, почти не искажая русских слов.
— Вай, вай, Кадыр, — развеселился Осман, — какой ты джигит — пиешь мала, ашаишь совсем чепуху. Юртам многа ашай, многа пей, башка плечам держы давай. Пара бир.
Осман вынул из кувшина тряпичную затычку и стал разливать в кружки бузу — по глазам так и стегнуло свежей сивухой, а изба наполнилась кислятиной стоялого, но еще не убродившего затора. Осман расставлял наполненные кружки и приговаривал:
— Кадыр — пирва гостям. Оглобелка — друк нашь. Ирбит бижим ярмырка, диревня Устойнов, пара бир, давай ночам ухлай. Дынем самыварым пей чай гостем будишь. Во как, Оглобелка. Осман, диржи, — сказал сам себе хозяин и, заслонивши лицо руками, что-то шепнул себе в ладони.
Наконец Аркадий, Осман и Кадыр подняли кружки, сблизились лбами, смешав дыхание, и только потом выпили. Буза давно степлилась, была сладковата и все еще играла, потому в нос ударила крепкой отрыжкой. Осман рыгнул всем нутром удушливо и, довольный, распахнул свой бешмет, обнажив желтушно-бледную грудь.
— Пара бир.
Кадыр через кулак выдул из себя теснивший его дух, налился краской до плоского бритого затылка и стал есть нарезанное мясо, беря его всеми пятью немытыми пальцами, с твердыми ногтями в черной окантовке. От того, что буза остро и сильно пахла едкой закваской, от того, что к горлу опять подступила отрыжка, от того, что Кадыр рылся в парном мясе и брал его руками, и от того, наконец, что мясо, — всего вероятней, молодая конина, Аркадий испытывал к застолью необоримо брезгливое чувство. Но длилось это вовсе недолго: не успел он окончательно определить свое отношение к татарскому угощению, как голова у него закружилась, под ложечкой шевельнулся горячий уголек, и вдруг по всему телу потекла теплая слабость. Сделалось беспричинно светло, откровенно. Османово угощение показалось родней домашнего.
Глядя на Османа и Кадыра, стал есть мясо руками, и еда от этого показалась особенно вкусной и приятной.
Выпили еще по кружке, и у Аркадия навеянное первым хмелем очарование исчезло. А Осман набирал крупной щепотью нарезанное мясо и толкал его в рот Аркадию:
— Осман и Оглобелка друк, дым да огням вместям. Пара бир.
Аркадию не хотелось есть мясо из мокрых волосатых рук Османа, но ел и даже улыбался, боясь обидеть гостеприимного хозяина.
В избу стали собираться татары и, поклонившись хозяину, подходили к Кадыру, здоровались с ним об ручку, с тихим восторгом глядели на празднично одетого и почужевшего земляка, который ходил в дальние, неведомые края мыть золотой песок, судя по всему, не зря.
Осман каждому приходившему подносил по кружке: пили безотказно, бережно и досуха высасывая бузу, а худобородый дед, с единственным черным зубом на весь рот, вытер внутренность опорожненной кружки пальцами и потом долго облизывал их, от удовольствия заслюнявил всю свою бороденку. Гости, выпив бузу, к закуске не притрагивались, чтобы не спугнуть хмель, а садились на пол, доставали из карманов большие скатанные кисеты и раскуривали трубки. И сразу же кислую вонь лохани, бузы и густого пота перебил пряный запах жженого сахара — татары закурили свой самосад, сдобренный цветом донника.
Собравшиеся, уважая русского заезжего гостя, по-своему говорили мало. И Кадыр, часто, но помаленьку отпивавший из своей кружки, тоже говорил по-русски, гордясь перед земляками довольно чистым произношением чужих слов.
— Шабаш теперича на Вилюй. Все. Всякого купчика с Вилюя вымели. А который забежит — десятник тут и к нему: «Зачем? По какому делу? Песок скупать? А каталашки не захотел? Купца нет, песок давай в контору». А где выгода? Кадыр собрал шурум-бурум и — айда Юрта Гуляй.
— Кадыр — якши, — сказал худобородый дед.
Осман, вытирая сальные руки о полы бешмета, перевел Аркадию стариковы слова и согласился с ними, усилив своей похвалой:
— Кадыр купцам радом сыдел, да ум болше купца бырал давай. Пара бир.
— Ёк, Осман Тыра, — возразил Кадыр. — Не так говоришь. Худо говоришь, Осман: лучше брось гостя в огонь, чем хвалить.
— Осман казал вса правда, и Кадыр казал правда, — рассудил худобородый дед, и плюнув на пол, растер плевок лаптем. Закрыл глаза. Все стали глядеть на деда, ожидая, что он еще скажет.
— Бабай аллаха слышит давай, — пояснил Осман и сам услужливо отнес свою кружку деду — тот взял ее, не открывая глаз, обмочил в бузе кончики пальцев и стал крутить ими возле своего лба. Наконец в два приступа выпил бузу, молодо вскинул бороденку:
— Ходи-бегай!
После этих слов Осман вдруг встрепенулся, захлопал в ладоши, в глазах его притеплилась ласковая хитреца.
— Камилка, — позвал он, — гармон давай. Кадыр песням поет. Мы слушай давай. А? Пара бир.
Камилка вынесла в избу маленькую гармошечку, слева у которой было всего четыре кнопки, а справа десяток стершихся под пальцами ладов.
Кадыр поставил гармошку на колени и, подбоченившись, заметнул ремешок на плечо. Лицо его, умягченное хмелем, сделалось вдруг замкнутым, от грубо проступивших скул и скошенного лба, обтянутого тугой желтой кожей так и повеяло дикой кипчакской степью. Кадыр хорошо знал татарские наигрыши на маленькой гармошке и умел петь блеющим мальчишечьим голосом, округло вытягивая свои заветренные губы. Но сейчас он по-особому обрадовался гармошке, потому что спеть ему хотелось не татарское, а на русском языке якутскую песню, которой он выучился на Вилюе от русских старателей. Он угадывал, что удивит гостя Оглобельку и тем самым вызовет восторг у всех пьяненьких и детски доверчивых земляков. Предвидя успех, Кадыр поторопился спрятать свою радость под хмурым видом. Да и суровых, непроницаемых глаз требовала сама песня: якуты исполняли ее насупленным, бубнящим голосом, с большими горестными паузами. Правда, хорошо ее брали и русские в два, три голоса: пели лихо, весело, подсвистывая, притопывая и щелкая пальцами. Им, русским, все нипочем, а якутам хотелось плакать, и Кадыр больше понимал якутов.
Кадыр неожиданно резко вырвал из гармошки писклявый звук и зачастил скудную мелодию на одной тональности, украшая ее еще более частым перебором двух басовых ладов и вовсе не заботясь о созвучии. Держа гармошку навесу и наклоняя ее то в одну, то в другую сторону, он сыграл как бы вступление и вдруг, взяв медленный темп, запел своим слабым прерывистым и вместе с тем чистым голосом. Слова песни Кадыр не пел, а выговаривал жестко, с твердым родным акцентом, и песня то слабела, как бы совсем утихая, то поднималась, дрожала, и в этом строгом ритме угадывалась неодолимость вековечной судьбы с маленькими радостями и печалями.
Водочка бойкой недаром именовалась, и недаром в песнях поется, что в высшем месте она зачалась, в природном месте родилась. Казаки, мучную воду сваривши, через трубы прогнавши, водку сделали. С законом согласуясь, лекари, испробовав, признали, что будет она — сердита и весела. Высоким господам показавши и повелением укрепивши, вызвали казачью команду в дремучий лес. В узко сдержанных штанах, туго обтянутых сюртуках, высоких фуражках да сафьяновых сапогах, казаки дубовую лесину, одобряя и вокруг обходя, звонко ударяя, срубили. Лесину расколовши, пластью стесавши, как песню, сложивши, как мех, скобливши, собрали в железные пояски; сквозь продырявивши, водку влили, шпон вбили. Серебряной печатью с орлом запечатали, а бочку — сороковою наименовали. Широким разливом по черно-серебристым перекатистым волнам, со скорым ветром, следуя по восьми рукавам матушки-Лены, укоренивши в судне, на дне из множества листвен, с крепкими лиственничными сторонами, с тройным потолком, с тяжелым якорем и парусным крылом повезли. Имея при этом смотрителя с чином господина, писаря и дюжего гребщика, молодцеватого кормщика, часового из солдат и караульного из казаков. И так-то на песок Якутского улуса своротили. Ночью не спавши, днем не сидевши, к берегу пристали. Здешние господа на ура встретили. Торговые люди собрались на берег, пушечной пальбой честь гостям сделали. Купцы по указу жидкий товар, пробуя, приняли. В судебные места письменно знать дали. По вместимости в подвал спустили. По кабакам роздали. Ведрами измерили, по бутылкам розлили, полштофы наполнили, шкалики налили. Рюмками и бокалом угощать стали. За почетными водка погналась, богатых полюбила, с умными разговор нашла. Дурака за горло взяла. Бедного опешила, нищаго вконец доконала. Вскорости имеющих высокие дома понизила, мягкое спанье переменила, заменив: кровать — печью, одеяло — рогожей, подушку — кирпичом. Шелковые кушаки — лыком да мочалом. Ах, чудо невыдуманное! С быстротою сытого коня, с шумом пустилось в путь и путешествует знаменито! Всех борзой рысью обошла и усилилась, хитрей хитрого сделалась. Чтобы сблизиться в беседе, к закуске приладилась. Чтобы неторопливо было, наливкой стала. Чтобы отемяшить, спиртом стала. Чтобы веселить, фруктовой стала. Чтобы шаманить, похмелье придумала, чтобы заставить бесноваться, сна лишила. А сама в разные шубы и платья вырядилась. Которая в бочонке — почетнее, во флягах — слаще, в кожаной посуде — свежее, в штофах и бутылках — видней и завидней. В стаканах — уважительно, в рюмках — почетно. Ох да ну, ребята, заманит и обойдет всякого. Унизить в положения вздумала — с картами соединилась. Рассердилася — свару затеяла, раздор учинила. Ссорившихся и озлобленных друг на друга пустила. Друзей поссорила, мужа с женой разлучила. Эко враждебная! Знай поспешает, не торопится, уменьшается — увеличиваясь, теряясь — поднимается.