Чтение онлайн

Машка, уж совсем было завязавшая свой платок, вдруг размотала его, концы крепко сжала в кулак — все это сделала спокойно, глубоко и спокойно набрала воздуха полную грудь:

— Спасибичко, Харитон Федотыч, на добром словце. Живи, Машка, опять в батраках у Кадушкиных, выкармливай ихый приплод. А он собрался в путя-дорогу. Ты погляди, кого оставляешь — стень, — Машка шагнула к дверям кухни и указала на сидящую Дуняшу: — Поглядите, что с ней сделали: шкилет и облезьяна.

— Марея! — дико закричала Дуняша и выбежала с кухни, но в избе ее сразу поймала в беремя Любава и повела к лавке. А Харитон сунулся в угол у печки, чтобы найти кочергу или ухват, рукой наткнулся на дюжину деревянных черенков и, как это бывает часто второпях, ни один из них не мог взять сразу, повалил все на пол, — пинал и топтал. Машка знала, как безрассуден и лют в припадке гнева Харитон, и, сронив с головы незавязанный платок, бросилась к двери.

— Что здесь происходит? — через порог навстречу ей из сенок шагнул милиционер Ягодин, крупный, с дубленым румяным лицом и веселыми глазами: — Что такое?

Харитон раньше всех увидел Ягодина и незаметно притаился за косяком, пока милиционер с недоуменной усмешкой рассматривал простоволосую и растерянную Машку.

— Уж вот и видно, в доме нет мужчин, — сказал Ягодин, все так же улыбаясь; но уже больше не глядя на Машку, поднимавшую с пола платок, и поздоровался.

— Добрый вечер. Добрый вечер, — отозвалась Любава. — Проходите. А мужиков, и верно дело, нету. Невестке вот все недужится, а мы кричим, кому бежать за повитухой. Ты, Машка, наладилась, так беги, беги, чтоб живой ногой Кирилиха была. Да вы проходите, что у порога-то?

— Мне бы Харитона Федотыча.

— Да ведь он к цыганам уехал, — Любава сказала необдуманную ложь и, удивившись своей находчивости, стала говорить неправду твердо и уверенно: — Что он связался с этими вражинами, какие такие дела с ними, не скажем. То они толклись на дворе, то он к ним. А что передать-то?

— Передать? Да вот то и передать, что приходил милиционер, искал его. — Ягодин переступил с ноги на ногу, поправил фуражку за козырек и хотел вроде выйти, но досказал: — Как придет, пусть никуда не отлучается. А то лучше — пусть-ка в Совет сам явится. Нужен.

— Нужен — и что ж, он такой, послушный всем. Однако он был у вас. За каким местом еще-то?

— А это его жена? — спросил Ягодин, видя, как нехорошо, без единой кровинки, белело лицо Дуняши.

— Болеет вот.

Ягодин на этот раз решительно и глубоко осадил на голове свою фуражку и улыбнулся Машке по-знакомому:

— А ты, гляжу, и не торопишься. Пойдем-ка, мне в ту же сторону.

— Пусть сами идут. Я им не батрачка. Хватит, побегала. Помыкалась. Сяду вот лучше да посижу.

— Ну-ну. Так оставайтесь живы, здоровы. И само собой, пусть — в Совет он.

В избе слышали, как Ягодин спустился по ступенькам и хлопнул воротами, и еще долго молчали.

Наконец с кухни вышел Харитон и горестно присвистнул:

— Вот он, звенит звонок насчет проверки…

Любава все еще не могла опомниться, все еще не верила, что обманула милиционера, и на нее напал страх, раскаяние — у ней похолодели руки; она собрала их в один кулак и грела, притиснув к подбородку и шевеля пальцами.

— Может, уж явиться, а? — спросила она, не понимая своих слов. — Какая наша вина?

— Давай не выдумывай, — возразила Машка и вдруг с прежней домашностью сняла с себя плюшевый жакет, повесила у порога. — Сказано, и нечего вертеться. Уехал к цыганам и уехал. Никто не видел и слыхом не слыхал.

— И то. И то правда, какая моя вина, — немного оправился Харитон и стал постепенно собираться с мыслями: — Верно, Мария: нечего, понимаешь, вертеться, как сорока на коле. Уехал и уехал. Пойди узнай, как оно верней-то. И то…

— Мне бы самой разве додуматься, — оживляясь, стала вспоминать с проходящим страхом Любава: — Он вот как нарочно: де-мужиков нету дома. И я по нему. И я так: нету, мол. А уж об цыганах, — убей, не скажу, откуда. Давай, Харитон, давай собирайся.

Любава накинула на плечи оцепеневшей и притихшей Дуни свою тяжелую, с кистями, шаль и взялась за дело споро, без суеты, с той домовитой заботой, будто собирала брата не в чужую дорогу, а — на покос или в лес на неделю рубить с мужиками дрова. Снуя по избе и кладовкам, она чувствовала, что Харитон подшиблен сомнением и может передумать уезжать, поэтому и поторапливала его, была сама энергична, деятельна и рассуждала все об одном и том же.

— Этот и на улице встретится: «Здравствуйте вам». Даром что милиционер, а обходительно все, с улыбочкой. И сейчас: «Добрый день». — «Добрый день», — говорю. И пошел, так вежливо попрощался. А приди бы Егорка со своим зевалом: «Где он?» Ни имени, ни отчества у людей не знает. «Где он?» — «А кто он?» — «Ваш этот, того, как его, который».

Любава, приподнятая своим твердым намерением помочь брату и находя в этом все правильным, удачно передразнивала Егора Бедулева, показывая, как он гладит свою дымчатую бороденку.

— Разве это жизнь, когда какой-то Егорка начнет перед тобой выламываться. Якова замещает. Ныне прошел, папироса в зубах. Ходит. Он раньше не работал, и теперь не заставишь. Ты же и станешь ломить. А честь тебе одна — кулацкий сынок. Вторую неделю сидим без соли — Мошкин распорядился: нету кулакам продажи. За солью поезжай в город. Да пропади все пропадом. Ехать надо, чего еще больше.

То, что Любава была разговорчива, оживлена сборами и совсем похоже изобразила Егора, Машке не нравилось, она сказала спокойно и едко:

— Пусть едет ваш Харитон. Егор и без него чаю напьется.

— На чай-то заработать надо.

— Будто уж ваш Харитон за всех и работает.

— Ты, Маня, того, не высекайся. А надо тебе Красулю, бери. Все бери. Нам сейчас — незрячая, что ли? — дай бог, самим-то упастись.

— Да не бойсь, не такая я — не пойду доносить. Испугались, и Красуля ни к чему стала.

— Суди сама, мы теперь в твоих руках.

А Харитон тем временем увязал телегу, запряг буланого мерина и поставил его под навес к корыту с овсом, а сам по холодной лестнице поднялся наверх к жене.

На стене горела маленькая лампочка. Он вывернул в ней огня и сел на кровать, на которой лежала Дуняша, пугающе плоская с вытянутыми вдоль тела, словно неживыми руками и острыми выступившими костями под тонкой синеватой кожей на висках.

События дня и, наконец, отъезд Харитона совсем доконали ее. Она не поднялась навстречу мужу. Работница сызмала, Дуня хорошо знала, как мало ценит трудовая деревня немощных людей, и, ослабевшая, стыдилась своей болезни, своего вида, потому и считала, что Харитону можно бы и не уезжать, но он стремится уехать и рад, что не будет видеть ее, исхудавшую и больную. Когда он взял ее опавшую, но тяжелую руку и обласкал в своих ладонях, из глаз Дуняши покатились слезы по запавшим вискам, и она повернулась лицом к стене, чтобы он не видел, как ей мучительно горько на белом свете.