Чтение онлайн

Надо снова спрятать дырявую юкату под нарядное платье, а тех, кто видел позор, предать смерти и забвению. И тенгу… Нет, рисковать нельзя.

— Даю свое дозволение, — поспешно сказал Дзюродзин. Ему кивнул Фукурокудзю, и Дайкоку тоже. Он весь был в ожидании прибыли. Гора Камияма — недооцененная жемчужина. Она может дать очень многое, если он, Дайкоку, бог благополучия и сытости, станет там божеством.

Бишамон тоже кивнула. Пусть на горе Камияма будет порядок.

А вот Эбису соглашаться не торопился. Молодой бог, самый молодой из семи богов счастья, отказал.

Бэнтен и Хотэй явно повлияли на его мировоззрение.

— Четыре против трех, — поспешно сказал дедуля Фуко и взмахнул рукой, отпуская сдерживаемую до поры до времени накопившуюся силу, предназначенную для бога войны. Дзашин не выдержит столько — просто не сможет. И к закату все будет кончено. Камияма будет пуста.

А тэнгу… А что тэнгу? Если умные, то уберутся на время бойни. Если нет, то и беспокоиться о них не стоит.

Кикимора Мари-онна тем временем уютненько спала прямо под корягой, распухшей от ядовитой влаги. Она хоть и ёкай, а спать когда-то все ж таки нужно. Волнения последних дней срубили ее прямо на дороге. Каукегэн Шарик, который жался к ней все время в царстве Желтых Вод, благородно подставил лохматый бок. Мокрой псиной от него не пахло, и кикимора удовлетворилась такой импровизированной подушкой.

Откровенно говоря, кикиморе не хватало болотных огоньков, отданных за возможность подслушать богов на Небесной горе. Сила ослабла, и теперь сна и пищи требовалось больше. И в животе голодно урчало. Но да это ничего. Она все же не человек, не такая хрупкая и нежная. Сдюжит.

Мелькнули в воздухе фиолетовые силуэты. Два чудовища, от которых исходил фиолетовый дым миазмов, встали перед спящей кикиморой, оскалили клыки.

Кикимора сонно забормотала, уютно, как в подушку, ткнула кулачком в спящего каукегэна и перевернулась на другой бок. Под ней недовольно чавкнула болотная кочка.

Два черных чудовища недоуменно переглянулись. Зарычали громче. Одно из них, покрупнее, подошло к кикиморе вплотную, дохнуло смрадом. Потом тронуло кикимору за плечо огромной когтистой лапой.

— Еще пять минуточек, — пробормотала кикимора, сбрасывая лапу с плеча, и снова вырубилась.

Два чудовища подернулись дымкой и обратились в Изуму и Кагуру, прислужниц великой богини Идзанами. Недоуменно переглянулись. Много веков они служат в царстве мертвых, но в первый раз увидели, как кто-то сладко спит прямо на ядовитой кочке в жутких испарениях, которые превращают все живое в тлен. А этой все нипочем. И даже щеки подрумянились от сна.

— Госпожа, — сказал Изума, с опаской трогая гостью за плечо, — госпожа, мы явились, чтобы сопроводить вас к великой богине-матери.

— А? Что? К Мокоши? Чего? Пора? — всполошилась кикимора, спросонья ничего не соображая. Она оторвала взлохмаченную голову от Шарика и уставилась на девиц в одинаковых темных кимоно.

— К великой богине госпоже Идзанами, — поклонились прислужницы.

— А-а-а. Ну пошли тогда, — сказала кикимора, с тяжким вздохом поднимаясь с такой мягкой болотной кочки, и тоже поклонилась в ответ.

Даже каукегэн поклонился и не стал из уважения к великой богине Идзанами задирать лапу на давно сгнившую елку. Он был воспитанный каукегэн, а не всякое там ёкайское беспородье. Изума и Кагура вежливость оценили, как-то даже расслабились.

Едва кикимора переплела косу и поправила кимоно, как девицы превратились в черно-фиолетовый дымок, который — раз! — и поднял кикимору кверху. А потом — два! — и высадил уже перед входом в огромный дворец.

Красивый. Сад. Фонарики. Речушка, даже озерцо с лотосами. Затейливые украшения из дерева, все такое нарядное, традиционное. Только кикимора видела, что большая часть постройки — иллюзия. Ядовитый воздух чуть дрожал, расплывался в тех местах, где были заплаты.

А тут ничего так и без иллюзий. Симпатичное местечко. Мрачное, темное, стены ядом сочатся, там разрушено, тут какая-то слизь шевелится, и тоска над этим всем такая, что повеситься хочется. Не так уютно, как дом Дзашина, но тоже не без прелести. Вспомнив о Дзашине, кикимора нахмурилась и уверенно шагнула в приветливо распахнутые ворота.

Бамбуковые циновки скрадывали шаги. Темный туман, висевший в коридорах дворца, заменял тут воздух. Вдохнешь полной грудью — и свалишься замертво. А кикимора ничего. Идет себе, дышит потихоньку. Изума и Кагура спохватились, замахали рукавами кимоно, развеивая туман, покосились на гостью. Ишь, какая. Все ей нипочем.

Ну да это ничего. Отведает кушаний страны Желтых Вод и все. Не будет ей хода обратно. Останется навечно тут, в царстве неизбывной тоски, которая уже много веков все сильнее впаивается в это место. Да и места уже самого не осталось — одна жуткая тоска, от которой хочется перестать быть на этом свете.

Так они и дошли до гостиных покоев. Кикимора сразу посмотрела выше: на постаменте была маленькая комнатка — святилище японских богов. Комнатка была мягко подсвечена, а за полупрозрачными занавесями угадывался женский силуэт. Тень замысловатой прически качнулась, и до кикиморы донесся нежный и мягкий женский голос:

— Здравствуй, дорогая гостья моего царства.

— Здравствуй, великая богиня-мать, — поклонилась кикимора занавесям.

Она вспомнила, как к своей матери, великой Мокоши, так же обращалась в минуты печали или нужды. Чего бы и к Идзанами так не обратиться? Богиня? Да. Великая? Само собой. Мать? Так всю страну Япония она и породила.

Из-за прозрачных занавесей раздался тихий смех. Идзанами такое простое обращение пришлось по душе.

— Что привело тебя ко мне, дитя другой матери?

— Огромная нужда и просьба, — не стала растекаться мыслию по древу кикимора.

— Нужда и просьба? Ну что ж, говори.

Идзанами редко становилось интересно жить. И еще реже случалось, чтобы к ней приходили с прошениями. Мана, которая так необходима была богам, живущим там, в мире света, тут была ни к чему: сила Идзанами не требовала подпитки. Она сама себе была маной, сама себе была и силой, и проклятием, и своей собственной тюрьмой. Она травила тоской и себя, и все вокруг, потому по доброй воле мало кто спускался сюда, в царство вечной печали. Кому понравится добровольно травится ядовитыми миазмами и испытывать тоску такую сильную, что хотелось исчезнуть прямо на месте и никогда больше не существовать?

Тем удивительнее было то, что заморская гостья вроде как травиться не собиралась. И тоска, казалось, была ей до одного места. Занятная гостья. Идзанами хотела ее выслушать.

И кикимора, ощущая это, ничуть не смущаясь и не теряясь в словах, начала говорить.

Говорила она искренно, а как Дзашина начала говорить, прям разгорячилась вся, аж кулаки сжала. Изума и Кагура даже поближе подошли, с жадными лицами за кикиморой смотрели: отвыкли уже от живых чувств. Даже пол чуток под ногами шатнулся. Это место тоже отвыкло. Не по нраву ему пришлась живая горячность чувств.