Чтение онлайн

Холодные закуски мы разложили по тарелкам и блюдам и аккуратно расставили на столе. В вазах разместили букеты полевых цветов. Получилось все очень торжественно и красиво. На горячее решили отварить гусиное мясо, да нажарить картошечки с лисичками! А тут подошло и время баньки. Первой мы отправили туда Прасковью, а я, взяв лукошко, пошел в окрестности кордона собирать грибы, ведь мы видели их там в огромном количестве. Дедушка Сема отправился загонять по дворам скотинку.

Когда я возвращался, неся полный короб аппетитных рыжих лисичек, то отметил, что солнце наконец-то пробудилось, засуетилось и как-то поспешно, оттого и неловко, стало уходить из небесного дома. Золотой свет его огненных одежд ярко полился по дремучему лесу, наполняя все кругом какой-то торжественностью. Душа моя тоже сладко затрепетала от предвкушения чего-то величественного и значимого, что скрывала в себе тайна дедушки Семёна и всего этого охотничьего кордона. Я ускорил шаг и вошел во двор в тот самый момент, когда Пашка выходила из баньки. Эх, друзья мои, как же она была хороша в тот момент! Никогда еще я не видел ее такой прекрасной! Чистая, румяная, с распущенными по плечам волосами и окруженная ореолом солнечной радуги, девчонка стояла на порожке бани и, подставив свое милое лицо под живительные струи заходящего светила, чему-то загадочно улыбалась. На ее длинных ресницах озорно бегали разноцветные зайчики... Пораженный, я только и смог выдавить из себя: «С легким паром!»

Потом настал мой черед идти в баню, смывать всю грязь и груз наших лесных приключений. Прасковья стала готовить ужин, а дедушка Сема продолжал ухаживать за многочисленной скотинкой, ведь ее надо было не только загнать, но еще и попоить, и дать корма на ночь. В такой баньке я еще никогда не парился! Так было здорово! Я нещадно хлестал себя березовым веничком, стонал от сильного жара, обливался холодной водой, черпая ее деревянным ковшиком из огромной бадьи, и чувствовал, как из меня выходят все болячки, все переживания прошлых дней. Исчезали обиды, усталость, разочарования, уныние, злость. Тело обретало чистоту, а сердце наполнялось необъяснимой радостью и уверенностью в том, что все теперь будет только хорошо, что и бандитов обязательно найдут, и клад отца Иоанна вернется к людям. Я будто заново рождался в этой лесной баньке, окруженной высоченным бурьяном и густым шиповником. Мои кожа, мышцы, суставы и кровь пропитывались живительным жаром русской бани, в душе разгоралась любовь ко всему, что меня окружало: к лесу, солнцу, небу, ветру, душному вечеру, ароматному лугу, неугомонным птичкам, к лесному кордону, затерянному среди мещерских просторов, к странному дедушке Семе и его тайне... Очень захотелось вернуться к «зернышкам», отцу Григорию, Людмиле Степановне, к родителям... Обнять их всех, почувствовать их тепло и биение добрых сердец... И я невольно подумал: вот отчего улыбалась Паша, выйдя из этого дымного, жаркого чистилища! Какая-то скрытная благодать царила на этом хуторе, и она тоже, видать, коснулась девичьей души и затронула струны ее сердца, заставив литься мелодии любви, добра и мира...

Поэтому когда я вошел в горницу, наполненную умопомрачительными ароматами пашкиной стряпни, то походил, наверное, на сказочного доброго молодца, только что искупавшегося в котле с кипящим молоком и превратившегося в прекрасного принца! Зеркала в доме не было, и я не мог взглянуть на себя со стороны, чтобы убедиться в правдивости своих предположений, но заметил, как удивленно взглянула на меня Прасковья, да так и замерла на месте, не отводя от меня своих пронзительных глаз. И я остро ощутил в себе неожиданное открытие: кажется, мы с Пашкой стали на год взрослее! Мы стояли, как зачарованные, и с интересом разглядывали друг друга, точно видели впервые! Да, мы здорово изменились и преобразились после той баньки... У меня в руках было мокрое пушистое полотенце, а у Пашки - чашка с салатом, остро пахнувшим чесноком, укропчиком, да свежими огурчиками. Не знаю уж, сколько бы длилось это наше какое-то просто необъяснимое противостояние и чем бы оно закончилось, да только тут в избу вошел хозяин и вывел нас из этого странного оцепенения.

– Ну, ангелочки вы мои, какие же вы красивые у меня! Давайте-ка теперь к столу поближе!

Пашка смущенно улыбнулась, и ее щечки и губки запылали, точно алые бока спелой клубнички. Она поставила чашку на стол и помогла дедушке Семе присесть на лавочку. Я утер влажным полотенцем пот, выступивший на моем пылающем волнением лице, немного успокоился и тоже почему-то заулыбался. Затем Прасковья прочла соответствующие молитвы, мы перекрестились, поклонились образам и уселись за роскошный стол. Аппетит разыгрался отменный, и я вряд ли когда забуду тот вечер, проведенный в домике на глухом кордоне. Сначала дедушка Сема рассказал нам о житье-бытье лесников, потом стал расспрашивать о нашем лагере, о том, как сохранился храм Преображения, о батюшке Григории. Пашка добавила еще новость о том, что мы нашли старое Евангелие и в нем странную записку отца Иоанна. Когда хозяин кордона узнал о содержании этой бумажки, то очень оживился и удивился этому известию:

– Эх, так значит, клад батюшки Иоанна все еще ищут!
– вздохнул дедушка Сема, убирая крошки хлеба со своей бороды. – Ай да отче, ловко же он все устроил!

Когда Паша поведала о том, как мы пытались найти тот клад, я оборвал ее и спросил загадочно улыбающегося хозяина:

– Скажите, дедушка, а как вы считаете, клад отца Иоанна действительно существует?

– Да, ребяточки, отец Иоанн завещал нам все богатства Преображенского храма и часть ценностей из окрестных церквей, которые закрылись еще раньше. Если б вы только видели, каким великолепным было убранство в Преображенском! Много серебра, позолоты, каменьев всяких, икон старинных... Книги-то и те как были украшены! Не то, что нынче стало... Сейчас больше все только одна видимость... И я на все это смотрел своими глазами, когда храм еще служил и тогда, как пришлось все эти богатства превращать в клад!

– Как, вы видели клад отца Иоанна?
– удивленно воскликнул я и даже привстал с места.

Мы с Пашкой переглянулись.

– Скажу вам больше, ребятушки, я даже знаю, где это сокровище схоронено, и помогал отцу Иоанну его запрятывать!

– Вот как?!
– снова изумились мы, а я тут же еще и добавил: - Оно в Никольском храме, верно? Там, как зашифровано в записке! Правда, дедушка Сема?

– В Никольском?!
– хозяин удивленно взглянул на меня.
– Почему в Никольском?

Мы с Пашкой вновь переглянулись.

– Ну, а где же?!
– уже неуверенно произнес я.

– Клад батюшки Иоанна лежит в более надежном месте и вновь вернется к людям, когда откроется Преображенский храм.

– А что же тогда мы...
– сказала Пашка, но я толкнул ее ногой, не дав договорить.

Однако хозяин нас уже, похоже, раскусил. Он улыбнулся и изрек, расправляя усы:

– Ну-ка, внучатки вы мои, расскажите-ка мне, старику, что же вы нашли в Никольском храме? Кажется, я начинаю понимать, что за нелегкая занесла вас в леса дремучие!

Мы решили, что дедушке Семе вполне можно довериться во всем и не стали скрывать тайны Никольской церкви, потому что найденное в ней нам уже больше не принадлежало...

Мы, сменяя друг друга, как смогли, поведали доброму хозяину обо всем, что случилось с нами с того момента, как я, спасаясь от грозы, влетел в заброшенный храм, и по тот день, как мы набрели на ржавый указатель, приведший нас в лесничество, упустив в своем рассказе лишь сцену с «ползучим пыреем». Дедушка Сема слушал нас с большим интересом, нервно теребя то усы, то бороду. Лицо его стало светлеть и озаряться какой-то загадочной улыбкой, а сам он часто вздыхал и покачивал головой.

Когда мы выговорились, хозяин сочувственно крякнул и, отпив кваску, поманил нас к себе:

– А ну-ка, ребяточки, идите-ка сюда ко мне поближе!

Мы перебрались к дедушке Семе и сели около него: я - справа, Паша - слева. Он обнял нас и прижал к себе.

– Ах, деточки вы мои, не печальтесь! Господь наш Всемилостивый устроил все лучшим образом. Досталось вам, конечно, бедненькие вы мои, но не беда, все ведь обошлось... Господь никогда не оставит в беде тех, кто Ему верно служит и кто любит Его... Надо было немного претерпеть, чтобы достичь лучшего и большего.

– Дедушка, а клад-то все-таки бандитам достался!
– вздохнула Пашка.

– Шиш им достался!
– вдруг весело произнес хозяин и покрепче прижал нас к себе.
– Они хотели батюшку Иоанна перехитрить, да ничего из того не вышло! Многие хотели кладом завладеть, а для чего? Только для своей выгоды и наживы! Но Господь не допустил разграбления! Вы, ребятки, принесли мне благую весть о том, что храм возрождается, и теперь, значит, уже недолго остается ждать, когда сокровища вновь украсят его, и мы сможем сказать: «Слава величию Твоему, Господи!»

– Вы думаете, что бандитов найдут и клад будет возвращен?
– снова спросила Прасковья.

– Конечно, воров обязательно найдут (может, уже и нашли), им не уйти от Господней кары! И этот ваш Никольский клад тоже вернется к людям!

– Что значит «этот»?
– насторожился я.
– А разве существует еще и другой?

– Вот что, ребятишки, кажется, пришло время и мне поведать вам свою тайну!
– улыбнулся дедушка Сема.

И он начал свой, немало подививший нас, рассказ:

– Отца Иоанна в нашем районе все очень любили и уважали. Он был силен и в слове, и в деле. И службы вел, как подобает, и проповеди его приезжали послушать даже из соседних городов. Бедных и нищих батюшка не забывал, помогал всем нуждающимся и обремененным. Я помню его уже плохо, маленький тогда совсем был... Иногда казалось, что он и есть сам Бог-Отец! (дедушка Сема усмехнулся в усы). Родители мои по большим праздникам обязательно ездили в храм и меня с собой тоже брали. Нам, конечно, ближе-то было в Никольскую церковь, но отец настаивал на посещении непременно Преображенского храма, где служил батюшка Иоанн. Власти боялись отца Иоанна, зато и уважали. Поэтому, когда начались гонения на духовенство и стали закрываться церкви, Преображенский храм долго не трогали. К концу 30-х в районе остались всего два действующих храма: Преображенский и Никольский. В Никольском служил отец Николай, он был лучшим другом батюшки Иоанна. В 37-м отца Николая арестовали по ложному доносу, хотели упрятать в лагеря на 10 лет, но друг вмешался в ход следствия и с Божьей помощью спас его от заключения. Больше того, отец Николай вновь стал служить в своем приходе, и арестовали его уже после войны, когда отца Иоанна уже сгноили в заточении. Батюшка Иоанн был для властей, как кость в горле: он смело обличал указы чиновников, призывал людей сплотиться возле Православной церкви, даже не переставал в колокола звонить, хотя это и было строго запрещено. В чем только его не обвиняли! В конце концов нашлись иуды и на отца Иоанна. В область полетели доносы. Власти готовились расправиться с неугодным батюшкой. Дело шло к аресту. Сам я тогда малец еще был, где-то девятый годок только шел, это я вам со слов отца своего все рассказал. Среди местных чиновников было немало тех, кто уважал отца Иоанна. Они тайно исповедовались у него, крестили детей, соборовали больных родственников, отпевали усопших, сами старались причаститься. Батюшка никому не отказывал, ездил на лошадке и в город, и в отдаленные деревушки, и на хутора. И у нас на кордоне был, когда тайно окрестил мою младшую сестренку. Отец говорил, что друзья успели предупредить батюшку о предстоящем аресте и закрытии храма. Но он не думал о том, чтобы уйти самому, а позаботился только о сохранении церковного убранства, ибо знал, что злые люди все растащат по своим углам.