Чтение онлайн

Я подумал о Фабиане, оставшемся в Старом городе. Он непременно вспомнит, чему насучили в школе на тренировочных занятиях, когда отрабатывались правила поведения во время землетрясения. С ним все будет в порядке, так что беспокоиться за него не стоит. Однако было досадно, что я сейчас не с ним. Казалось, будто я навечно осужден на бесцветную, скучную, лишенную ярких событий жизнь. Фабиан, напротив, – счастливчик, у него, например, есть интересный дядя, обладатель жутковатой засушенной головы. Я же невзрачный английский подросток, который не в состоянии заинтересовать даже дочь какого-то торговца цветами. Вот она и позабавилась надо мной вместе со своим малолетним братцем. Есть люди, с кем никогда не случится ничего интересного, если они сами не отправятся на поиски ярких событий, подумал я. И, набравшись решимости, не медля, устремился навстречу приключениям. Старясь не привлекать к себе внимания, я отправился туда, где, по моим предположениям, могла оставаться выпивка.

Толчки прекратились. Их силу определили в 2,1 балла. Тем не менее немалое число людей испытали на себе их воздействие, причем не только те, кто катил платформу с Девой Марией. Статуя Богородицы весила по меньшей мере полторы тонны и во время одного из толчков чуть не свалилась в толпу. Полицейский пожурил людей за непослушание, напомнив, что несчастные случаи в подобных ситуациях – обычное дело. Какой-то кающийся грешник уронил деревянный крест себе на голову и теперь вопил от боли совершенно искренне. Многие люди в сумятице потеряли друг друга, отчего в толпе возникла паника.

Фабиан по-прежнему лежал в канаве, рука его была вывернута под каким-то на редкость неестественным углом. К счастью, буквально через пару минут его каким-то чудом отыскал Суарес. Дядя нагнулся, чтобы получше разглядеть травму, которую его племянник получил во время землетрясения: рука в паре мест сломана, но ничего, кость должна хорошо срастись. Гораздо сильнее Суареса насторожило поведение моего друга. Лишь бы только не сотрясение мозга? подумал тогда Суарес. Фабиан, похоже, не понимал, что рядом с ним находится дядя, и с глуповатой улыбкой продолжал таращиться на небо. Подобного выражения лица Суарес у племянника раньше не замечал.

Что касается самого Фабиана, то с ним все было в полном порядке. Он махал матери сломанной рукой, и в эти мгновения для него в мире больше ничего не существовало.

Как я уже сказал, все происходило примерно таким образом.

На тот момент я еще не представлял себе полного драматизма случившегося. Лишь когда мы после пасхальных каникул вернулись в школу и Фабиан с видом триумфатора появился в классе с гипсом на правой руке, история приобрела более конкретные очертания. Популярность, обретенная в результате столь эффектного ранения, в надлежащих обстоятельствах может стать достойной уважения, и Фабиан использовал сложившуюся конъюнктуру на полную катушку.

Мать довезла меня до школы, и я направился в класс, мысленно готовя для пересказа Фабиану – и всем остальным, кто пожелает меня выслушать – мужественную адаптацию моей версии знакомства с дочерью французского поставщика цветов, однако моментально лишился всех козырей, даже не успев вступить в игру. В коридоре меня тут же захватила в плен Верена Эрмес, выболтав последнюю новость.

– Ты еще не видел Фабиана? – настойчиво спросила она.

– Пока нет.

Похоже, мой ответ ее несказанно обрадовал. Многочисленные сережки Верены радостно звякнули, а когда она сама заговорщически склонилась ко мне, меня густой волной обдал запах ее духов.

– С ним случилось ужасное несчастье. Фабиан оказался в самом эпицентре землетрясения и сломал руку, спасая маленькую девочку, которую могла насмерть затоптать обезумевшая толпа.

– Звучит как героический поступок, – ответил я.

– Фабиан такой крутой парень, – высказала свое мнение Верена. – Вот только отказывается распространяться о том, что и как. Слова из него не вытянешь. Вы ведь с ним дружите, верно?

– Я попытаюсь выведать у него подробности, – пообещал я вслед волне крашеных волос, когда Верена развернулась на сто восемьдесят градусов и метнулась в классную комнату.

Фабиан сидел в центре кучки восхищенных слушателей, жестикулируя рукой, закованной в гипс, на котором отдельные его поклонники и поклонницы пытались оставить автограф. Когда я подошел ближе, то увидел, что Верена толстым красным маркером уже успела накарябать свое имя на самом престижном участке гипса.

– Я слышал, ты не хочешь ни о чем рассказывать, – заметил я.

– Это точно, – согласился Фабиан. – Не хочется пробуждать в памяти неприятные воспоминания. Ну ладно, заткнитесь и послушайте. Андреа, спасибо, у тебя прекрасная подпись. Так вот, друзья мои, если вы проследуете вместе со мной в кабинет анатомии, то я покажу вам на учебном скелете те места, где у меня перелом. Костей две, одна называется лучевая, а другая локтевая. Моя локтевая кость сломана в двух местах – здесь и вот здесь. Небольшой осколок кости навсегда останется в мягких тканях как напоминание о цене, которую приходится платить за героический поступок. Прошу вас сдержать слезы, уважаемые дамы. Вы знаете, что я сделал бы подобное ради любой из вас. Просто некоторым людям удается оказаться в нужном месте в нужное время…

В отличие от дома Суареса квартира моих родителей меньше всего располагала к разного рода авантюрам. Поэтому когда Фабиан приезжал ко мне в гости, то большую часть уик-энда мы проводили в спортивном клубе – недоступном для посторонних заведении в Новом городе, где иностранцы могли свободно плескаться в глубоком бассейне, расположенном на крыше одного из высотных зданий. Там же можно было заниматься аэробикой или, что происходило чаще всего, лакомиться слегка обжаренными на решетке бутербродами с сыром, потягивая «кампари» с содовой.

Мы с Фабианом обычно совершали туда разбойничьи набеги, отравляя спокойную жизнь тамошним завсегдатаям: открыто оценивали физические достоинства их дочерей в бикини, мешая игрокам, толкались в кегельбане или предпринимали изощренные коллективные прыжки в воду. В это время моя мать честно орошала потом покрытие теннисного корта, тогда как отец вел вежливые разговоры с коллегами в стенах библиотеки – никоим образом не способной сравниться с библиотекой Суареса. Эта библиотека отвечала своему названию лишь на том основании, что имела деревянную обшивку стен, пару выцветших на солнце книжек в бумажной обложке, лежащую на столе подшивку «Геральд трибьюн» и, смею с уверенностью предположить, что в ее стенах ни разу не прозвучало хотя бы одно интересное слово. В ту пору родители казались мне настолько удручающе предсказуемыми людьми, что я отказывался понять, почему Фабиан порой так страстно желал иметь отца и мать. Видимо, я был настолько наивен, что, ослепленный внешним блеском его жизни, не замечал или отказывался замечать ее неприглядную изнанку.

В те выходные мы с Фабианом собрались в спортивный клуб, однако в последнюю минуту поход пришлось отменить. Рука у моего друга была сломана, а какой-то запасной план на случай непредвиденных обстоятельств у нас отсутствовал. Признаться, меня это несказанно обрадовало, поскольку лишало Фабиана возможности отколоть его новейший и в высшей степени идиотский фокус. Трюк этот заключался в следующем: используя то, что он называл «отрицательной плавучестью», Фабиан опускался на днобассейна в самом глубоком его конце и, набрав полную грудь воздуха, лежал неподвижно до тех пор, пока какой-нибудь спасатель не приходил в ужас и не бросался его вытаскивать. В отличие от него я почти весь субботний день барахтался в воде возле ступенек этого самого глубокого конца бассейна, пытаясь отыскать труднопостижимый секрет отрицательной плавучести или по крайней мере стараясь хотя бы ненамного увеличить свой собственный жалкий рекорд пребывания под водой. Однако, что куда более важно, мы лишились реального шанса обсудить то, что действительнопроизошло с Фабианом в тот день, когда он сломал руку.

На следующей неделе мы с ним тоже практически не виделись. В принципе мы оба довольно спокойно относились к тому, что иногда были вынуждены расставаться, и я наивно предполагал, что не вижу моего друга из-за того, что он пожинает сладостные плоды своей новой героической репутации. Однако лишь позднее мне открылась истинная причина: почти всю неделю Фабиан провел в одиночестве, пытаясь совладать с волнующими приключениями, в которые пускалось его воображение, а тем временем в его сознании укоренялась собственная версия того, что случилось с ним во время пасхального шествия.