Чтение онлайн

– Сестра Виттория, мне нужно сказать вам кое-что…

Та резко вскинула на него встревоженные глаза.

– С Анжело случилось несчастье, не так ли? – сразу догадалась она. Франсуа кивнул, вновь поражаясь ее проницательности.

Монахиня надолго замолчала, тщательно перемешивая сахар в чашке. Франсуа терпеливо ждал, не желая нарушать это молчание. Сведя темные брови в полоску, сестра Виттория положила ложечку на край блюдца и тихо сказала:

– Анжело сильный.

Франсуа вопросительно посмотрел на нее, ожидая, что она объяснит, что конкретно имела в виду.

– Он сильнее многих, кого я знала, – продолжила она. – Хотя, я понимаю, так сразу и не скажешь. Но ведь настоящая сила заключается не в мышцах, а в силе воли и духа. Анжело долго прожил в монастыре, а это место для сильных духом людей.

Франсуа улыбнулся, пытаясь скрыть скепсис, но сестра Виттория все же уловила его настроение.

– Вы зря улыбаетесь, – осекла она его строго. – Странно, почему-то принято думать, что в монастырь уходят неудачники и слабаки. На самом деле требуется огромная сила воли, чтобы отказаться от всех мирских удовольствий. Это по плечу совсем немногим, уверяю вас. Так что, поверьте мне, в монастыре живут очень сильные люди.

Улыбка сползла с лица Франсуа. Он в который раз ошибся в отношении этой молодой женщины.

– А Анжело… Анжело, как дерево с искривленным стволом. Он многое вынес, но выжил, и все, что он перенес, оставило на нем след, но не сломило его. Хотя и наложило неизгладимый отпечаток на его характер, – констатировала монахиня.

Франсуа согласно кивнул.

– Пожалуй, вы правы, – не стал он перечить ей, – судя по всему, испытаний на его долю выпало немало. Уже одно то, что он потерял сначала мать, потом старшего брата, слишком для ребенка, но когда на его глазах погиб отчим… Это уж. – Он замолчал, представляя себе ужас маленького мальчика. – Я все думаю, сколько времени он провел один там, на колокольне, прежде чем за ним пришли, и что при этом испытывал.

Сестра Виттория покачала головой:

– Он ничего не говорил об этом. Никогда не вспоминал. Словно детства и не было. Человеческая психика очень интересно устроена. Порой она позволяет нам избавиться от неприятных воспоминаний. Мы любим вспоминать только хорошее. Плохое стирается, как ненужный хлам. Я думаю, это защитный механизм. Но, по всей видимости, в детстве Анжело произошло что-то действительно ужасное, если его мозг решил стереть почти все его детские воспоминания.

В эту минуту телефон в кармане у Франсуа завибрировал. Он взглянул на экран и усмехнулся: мадам Морель обладала какими-то сверхспособностями угадывать, что супруг находится в компании другой женщины и, видимо, даже тот факт, что Виттория – монахиня, не играл роли. Франсуа извинился и вышел на улицу, прижимая телефон к уху плечом. Краем глаза он заметил, как блаженно улыбнулась молодая монахиня, делая свой первый за много лет глоток кофе.

Он вернулся обратно, обладая целым ворохом разнообразных фактов о росте, весе и состоянии стула Мореля-младшего. Сестра Виттория встретила его с улыбкой.

– Не жалеете? – спросил ее напрямую Франсуа.

– О чем? – не поняла сестра Виттория. А впрочем, Франсуа показалось, что она лишь сделала вид, что не понимает его вопрос.

– О том, что ушли в монастырь, – пояснил он. – Почему, кстати, вы это сделали? Вам не нравилась мирская жизнь?

Женщина медлила. Франсуа видел, она решает для себя вопрос, стоит ли пускаться в дискуссию сугубо личного характера с незнакомым следователем из Франции.

– Я отвечу на ваш вопрос, – сказала она, наконец, – но при одном условии.

Франсуа посмотрел на собеседницу с интересом.

– Вы, в свою очередь, обещаете честно ответить на один мой вопрос, – озвучила свое требование сестра Виттория совершенно серьезно.

– О’кей, сделка, – усмехнулся Франсуа и протянул над столом руку. Сестра Виттория совершенно по-деловому пожала ее и сделала глоток кофе, собираясь с мыслями.

– Мне нравилась мирская жизнь, – произнесла она очень медленно. – Мне нравилось в ней все, Франсуа. Все, кроме одного. Меня самой.

Франсуа удивленно посмотрел на нее, а она спокойно продолжала:

– Я. Я себе в этой жизни не нравилась. – И она замолчала. Ее ласковая улыбка сползла с лица, и теперь она казалась очень усталой и не очень молодой.

Франсуа ждал. Она поймала его взгляд и горько усмехнулась:

– Я не люблю рассказать свою историю хотя бы потому, что она ужасно банальна, а я всю жизнь избегала банальностей. Каково же мне было самой оказаться в такой пошлости, что случилась со мной по молодости. – Она постучала по чашке коротко остриженным ногтем и пояснила: – Все до абсурда банально – я влюбилась. Влюбилась страстно и отчаянно. Так, как можно влюбиться только в шестнадцать лет. Он был красив, умен и, естественно, намного старше меня. В нем все было прекрасно, и он тоже любил меня. Было только одно но. – Сестра Виттория горестно усмехнулась и посмотрела в окно, словно не решаясь взглянуть на Франсуа. – Он был женат. – Она снова недолго помолчала, а потом продолжила, очевидно, решив выговориться – впервые за долгие годы: – Мне бы очень хотелось обвинить его во всех грехах, но я не могу. Он был предельно честен со мной. Он сразу рассказал про жену и предупредил, что развода не будет. Но для меня это не имело значения. Тогда мне хотелось одного: чтобы он был рядом. И потом я думала, что, несмотря на его заявление, в жизни многое может сложиться не так, как мы планируем. Я надеялась, что со временем он все же изменит свое решение. Но все произошло совсем не так.

Над маленьким столиком в уютном кафе снова повисла пауза. Франсуа не торопил сестру Витторию, а она опустила голову и плечи, снова вернувшись в свою прошлую жизнь. Она словно уменьшилась в размерах. Франсуа уже думал, что она не сможет больше говорить на эту тему, но она продолжала:

– В один прекрасный день он сказал, что его жена ждет ребенка, и для меня все рухнуло. Потому что мужчина может развестись с женой. В этом нет ничего необычного – люди иногда разводятся, но вот ребенок, – голос сестры Виттории треснул, – ребенок все меняет. Невозможно развестись с собственными детьми. Я же хотела, чтобы он принадлежал мне и только мне одной. – Она нервно потерла пальцами лоб и, сделав извиняющийся жест, отпила из своей чашки. Видно было, как трудно ей дается рассказ. – В одночасье все мои надежды рухнули, – продолжила наконец сестра Виттория, – этот ребенок изменил цвет моей жизни на черный. И я возненавидела этого, еще не родившегося ребенка. Это было странно, ведь к его жене я совсем не испытывала негативных чувств. Напротив, я почти жалела ее – потому что он изменял ей со мной. А вот ребенка я возненавидела так сильно, что стала желать ему смерти.

Франсуа невольно вздрогнул, а сестру Витторию было уже не остановить. Теперь она говорила торопливо, словно боясь, что у нее не хватит духу закончить.

– Нет, не подумайте, я ничего специально не предпринимала. Но я надеялась… Надеялась, что произойдет какая-нибудь досадная неприятность и его жена потеряет это дитя. Это стало мечтой моей жизни, ее смыслом. Я в ту пору просто горела черным злым огнем ненависти. Господи, как же мне сейчас стыдно! – воскликнула она и прижала ладони к пылающим щекам, пытаясь успокоиться.

Прошло минут пять, прежде чем она была в состоянии говорить.

– По счастью, ни с ребенком, ни с матерью ничего не случилось, и в положенный срок малыш родился на свет. У того, кого я любила, тоже все сложилось хорошо. Сейчас он большой чин во французской полиции, член Ордена Почетного легиона, и у него уже трое детей. – Франсуа на секунду подумал о Солюсе, но эта мысль была так абсурдна, что он тут же отогнал ее. – А я… – запнулась сестра Виттория, – я словно увидела себя со стороны. Увидела и испугалась. Испугалась своей ненависти, своей злобы. Я так сильно была себе противна, что решила сменить обстановку и уехать. Какой-то период бесцельно колесила по Европе, не получая от новых впечатлений никакого удовольствия. Я была пуста, высушена и измучена. Волей случая меня занесло в монастырь Санта-Мария-делла-Грацие – в обители можно переночевать за чисто символическую плату. Я пришла за ночлегом, а осталась навсегда. Потому что первый раз за много лет ощутила спокойствие и мир в душе. Мне сложно объяснить это вам, но моя злость на весь мир: на моего возлюбленного, на его семью и прежде всего на себя саму – наконец ушла. Я словно оказалась там, где и должна была быть. Сначала я осталась на пару недель, потом на месяц, потом на год. А затем матушка-настоятельница предложила мне стать послушницей. Все вокруг ждали, когда я одумаюсь, ведь к Богу нельзя приходить от горя и отчаяния. Но со временем я поняла, что моя прежняя история здесь совершенно ни при чем. Разве что косвенно, потому что она привела меня в это святое место. А вот призвание служить Богу было во мне всегда. Просто очень глубоко во мне сидело. Так что, – развела руками сестра Виттория, – я могу вернуться в мирскую жизнь хоть сейчас. Но… – ее глаза заволокло вязким туманом, – я не хочу. А может, банально боюсь. Я отвыкла от жизни. А еще больше не хочу никому причинять боль. Лучше останусь, где я есть, и буду молиться за того, перед кем виновата, и за его семью каждый день. Может, когда-нибудь Всевышний простит мне мой грех.

Она улыбнулась Франсуа и снова сделала глоток кофе. Когда сестра Виттория поставила чашку обратно на блюдце, над ее верхней губой красовались усы из молочной пены. Франсуа подавил в себе желание протянуть руку и вытереть остатки капучино у нее под носом. Вместо этого он протянул ей салфетку. Она смутилась и быстро привела лицо в порядок.

– Теперь ваша очередь ответить на мой вопрос, – сказала она, комкая использованную салфетку в кулаке. Франсуа кивнул. – Зачем вы все это делаете? – спросила она и, видя, что он ничего не понял, пояснила: – Зачем вы здесь? Ведь, судя по тому, что писали газеты, Анжело уже предъявлено обвинение. И более того, он во всем признался. А это значит, что ваша работа почти закончена. Ведь так?