Чтение онлайн

Прочитала столько книг?.. Я попыталась сесть, и оковы из кожаных ремней и железных цепей повалили меня на спину, вновь распластав на лежбище. Где книга Себастьяны? Неужели Бру нашел ее? О, где же она, эта книга? И где тот мешочек, в котором… Он здесь. Слева. На полу. У стены, где валялись кости животных, на вид гораздо больше тех, кого мне доводилось видеть во дворе Бру. Эти огромные кости, на мой взгляд, могли быть берцовыми костями либо предплечиями людей. Уж не погребена ли под этими скорбными останками и сама Себастьяна? Или Герцогиня?.. Нет, только не это! Я смотрела на ворох моей одежды, на платье из болана. Бру стащил его с меня (не стоит останавливаться на том, какие чувства породила во мне сама мысль об этом), аккуратно сложил и водрузил на тот самый холщовый мешок, очертания которого, кажется, угадывались под легкой тканью. Но я не вполне была в этом уверена.

Пожалуй, не стоит описывать все те мерзости, которым подверг меня Бру в его алхимической западне. Рука бедной Мисси, в чьем теле я пока обитаю, коченеет и скоро станет совсем бесполезной, так зачем же я трачу драгоценное время на лишние подробности об этой псевдонауке, помеси философии и мистификации? Есть только одна причина, одна неоспоримая истина. Некая субстанция, ставшая частью меня, действительно сублимировалась в огне того пожара, в котором я погибла десятилетием позже, и в результате я стала тем, чем являюсь поныне, — единственным в мире Ребусом, вознесшимся, а затем вернувшимся в этот мир, чтобы теперь писать эти строки чужой, увы, рукой. А потому, сестра, будем снисходительны к тысячам мертвых алхимиков и напишем еще несколько абзацев. Ради них кратко изложу то, что было содеяно со мной в пресловутой Комнате камней.

Никто из вышеупомянутых мертвых мужей — хотя алхимией занимались и женщины, в частности, Мария Пророчица, [138] чье благоговение перед vas mirabile, [139] мужским семенем, сравнилось бы разве что с восторженным отношением Герцогини, полагавшей, будто от этого зависит ее колдовская сила, — так вот, ни один из алхимиков прошлого не соглашался в точности с представлениями своих коллег о философском камне. Но если они расходились в частностях, то все же сходились в главном.

Все алхимики, от Роджера Бекона до самого Квевердо Бру, верили, что их opus alchymicum, их Великое делание, то есть поиск философского камня и связанного с ним совершенства, берут начало в союзе трех главных субстанций: соли, серы и ртути. Противоположные свойства каждой пары веществ, составляющих эту троицу, — любых двух — противостояли свойствам третьего вещества, а стало быть, вместе они составляли нечто, именуемое prima materia. [140] Bon. [141] D'accord. [142] Но каким превращениям следовало подвергнуть эту первичную материю? Вот в чем вопрос, как говорил шекспировский Гамлет.

Дабы сэкономить время, которое есть rigor mortis, [143] позвольте мне согласиться с Альбертом Великим — он жил в XIII веке и славился красноречием. Он очень лаконично изложил свой взгляд на развитие первичной материи, что удивительно — ведь краткость у алхимиков не в почете. Итак, череду ведущих к совершенству изменений можно представить, по Альберту Великому, в такой последовательности.

Вначале все три субстанции — повторю их имена: ртуть, соль и сера — перемешиваются в подходящем сосуде. Найти «сосуд», разумеется, нелегко (Бру решил, что для этой роли подойду я). Когда он найден и три вещества смешаны, они образуют первичную материю. Затем ртуть и сера извлекаются, как некий шлак, а соль остается, чтобы подвергнуться очищению. Но как этого достигнуть? Как найти magisterium, то есть катализатор, соединяющий соль, ртуть и серу? Это вопрос вопросов. (Иные утверждают, что магистериумом является вода, и я со всей уверенностью могу заявить: они правы.) В конечном итоге очищенная соль «уподобляется рубинам», то есть созданным Бру несовершенным камням. Дальнейшие алхимические процедуры (особенно важным является прокаливание) производятся в надежде превратить камни в «белый эликсир», который обычные люди называют золотом. Для адепта, в ходе действа достигающего совершенства, золото и является тем самым единственным философским камнем, дарующим вечную жизнь. Et voil`a! [144]

Я шучу. Но поймите: алхимия для ее последователей была делом всей жизни, а это уже не шутка. Понадобится полдня, чтобы прочесть и осмыслить хотя бы один параграф из любого алхимического труда. Поэтому я не хочу бросить тень на тех адептов, кто жег в своих атанорах камни, подобные рубинам, чтобы в итоге добыть истинный сияющий философский камень. Нет, доброе имя алхимиков не будет замарано. К совершенству ведет путь, сотканный из множества тайн, и хватит одной из них — той самой, к познанию коей и стремились алхимики, — чтобы толкнуть человека на скользкую тропу безумия.

Что и случилось с Бру.

Он получил множество алых камней, но где же драгоценнейший белый камень, родственный свету и золоту? Нет, такого камня он не добыл, иначе сам бы уже стал совершенным, а я… Впрочем, все не так просто. Ведь стремление Бру преобразовать меня и вызвало те изменения, которые спустя годы позволили мне наконец достичь совершенства — если мое теперешнее бытие можно назвать этим словом.

К тому времени, когда Бру наконец явился в Комнату камней, я пришла в совершеннейшее отчаяние. И это еще мягко сказано. Я совсем упала духом и готовилась призвать смерть. Однако все переменилось, когда я открыла глаза и увидела перед собой в клубах дыма тускло освещенное лицо Бру, выглядывающее из-под капюшона. Потом капюшон был отброшен, а грязный бурнус соскользнул с плеч моего мучителя. Неужто негодяй думал, что сможет… воспользоваться мной? На эти мысли наводила его нагота.

Я тоже была обнажена, и это являлось следствием того, что алхимик причислил меня к высшим. Наверное, он и прежде подглядывал за своим Ребусом, пока я спала.

Алхимик кивнул, словно в знак одобрения. Одобрения? Но что он одобрил? Однако именно этот жест, обычный кивок, подействовал так, что мои грусть и отчаяние претерпели поистине алхимическую метаморфозу, превратившись в чувство столь чистое и совершенное, что в нашем мире для него нет названия. Единственным словом, значение которого приближается к нему, является «ненависть».

Когда я увидела, что голый Бру идет ко мне сквозь клубы дыма, когда я заметила его холодный, оценивающий взгляд и этот кивок, мне захотелось его убить.

Но как? Не было ни единой возможности. У меня по-прежнему оставалась моя сила, но ни спокойствия, ни хладнокровия, без чего немыслимы занятия Ремеслом. Ах, как мне хотелось заставить Бру истекать кровью! Чтобы с каждым выдохом из его носа и рта исторгались потоки крови, чтобы она пузырилась у него на губах, как это случается у ведьм, когда к ним приходит алая смерть. Я могла это сделать. Однажды я сотворила такое заклятие. Еще в отрочестве, в каком-то городке далекой французской провинции Анжу, сидя в трактире (помнится, он назывался «Толстая курица»), я нечаянно навела чары на совершенно невинного человека. Правда, все вышло неуклюже, больше из любопытства, чем от злости. Так почему мне бы не повторить это, и немедленно? Увы, я не могла. А нет ли поблизости какого-нибудь предмета, чтобы поднять его усилием воли, а потом изо всех сил метнуть в Бру, как я направила в Диблиса иглу для сращивания канатов, проткнувшую его насквозь? К сожалению, в здешней «крипте» не было вообще ничего, кроме моей койки. Наверху, на assoltaire, имелось оружие, но я вдруг поняла, что не могу передвигать взглядом то, чего не вижу. Бру повезло: если бы он держал меня в одном из верхних шатров, я бы нашла способ убить негодяя. Или сразу несколько способов: сначала убила бы его за то, что он сделал со мной, потом за то, что он сделал (как я полагала) с несчастной Себастьяной, и еще раз — от имени Герцогини. Да, я лишила бы его жизни трижды — ножом, дубинкой и каким-нибудь острым предметом без рукоятки. Вращаясь вокруг своей оси, он долетел бы до цели и вонзился Бру прямо в сердце. Или в то, что у него вместо сердца.

Наверное, я сумела бы свершить задуманное, если бы ко мне вернулось утраченное хладнокровие, но в тот день ничего не вышло. Однако на следующий день… Или на третий? Не могу вспомнить. Я утратила чувство времени; даже теперь меня мучает ощущение, что дни пленения перемешались в моей голове. Тем не менее вскоре я действительно нанесла удар.

Бру подошел ко мне, держа в руке что-то светлое. Он был обнажен, и я видела его темный срамной уд — к счастью, обвисший и вялый. В другой руке он держал стеклянную мензурку, до краев наполненную серебристо-серой жидкостью. Теперь я знаю: там был эликсир, большую часть которого составляла жидкая ртуть, да не простая, а особая, добытая самим Бру в его лаборатории, имеющая вкус серы и соли. Когда он приблизил ко мне мензурку, я сделала так — не помню, напряжением мышц или волевым усилием, — что кровать задрожала и сдвинулась (а может быть, Бру просто споткнулся). В результате две или три капли алхимической смеси выплеснулись из мензурки на мое плечо, но не скатились вниз, как следовало бы ожидать. Холодные и застывшие, они походили на пули, резко затормозившие и замершие на поверхности кожи, словно боясь проникнуть в мою плоть.

Я выпила из мензурки остаток жидкости, и смесь оказалась теплой. Она холодела только тогда, когда попадала в мое горло, обволакивая его. Я поняла, что уже пила эту смесь: именно ее привкус я чувствовала, когда очнулась в этой комнате. Теперь он казался раз в десять сильнее, а когда я сделала глоток…

Подождите. Здесь не годятся слова «выпила» или «проглотила», потому что они предполагают некую добровольность. Я не желала пить эликсир, а если и проглотила его, то лишь для того, чтобы не задохнуться.