Чтение онлайн

На этот раз неумолимая жестокость выпала на долю не только тех, которые воевали против ромеев на стороне Святослава, но и тех, которые были вообще недовольны человеческим самоустройством на этой земле, хоть и не принимали участие в войне. Этих Цимисхий считал самым вредными еретиками, потому что они и само благоустройство в мире и богатство и знатность и земную славу ставили ни во что. Василевсу доносили, что во время Святослава подобные люди стекались в Болгарию, убегая даже из Константинополя. Особенно много он обнаружил в Доростоле беглых рабов, бедных и безземельных крестьян, которым в Болгарии при Святославе жилось легче.

Целыми днями Цимисхий вместе со своими вельможами растасовывал пригоняемых к нему славян. И он уже устал выносить смертные приговоры и ему захотелось повеселиться в кругу избранных дам, когда к нему привели старика в веригах, нечёсаного и лохматого с лихорадочным блеском в глазах. Старик не упал ниц, не просил пощады. Он глядел на василевса сухим испепеляющим взглядом.

– В чём его преступление?
– спросил Цимисхий.

Наушник ответил:

– Он богумил. Хулит богатых, поносит всех, кто за царя. Сбивает с толку рабов и крестьян, чтобы они не работали на господина. Он не только чужую собственность ненавидит и считает греховным её иметь, он и сам не хочет никакой собственности.

– Неслыханная и вреднейшая ересь! Они, пожалуй, и саму мать-церковь посчитают ненужной!

– Не только ненужной, но и весьма вредной, - подсказал придворный историк.
– Они кроме евангелия ничего не чтут, даже иконы, таинства, поклонение мощам…

– Кощенство!
– произнёс свирепо Цимисхий.
– Такому лучше на свет не родиться.

Василевс стал внимательно и брезгливо рассматривать еретика.

Через дыры платья просвечивало у старика грязное, синее тело.

– Он дошёл до такого безумия, что возвёл сам себя в апостольский чин. Его поймали как раз в тот момент, когда он хаял церковь и проклинал Твоё величие как слугу сатаны.

Цимисхий слышал о еретиках своего государства: об арианах, павликианах, о манихеях и знал про них одно, что они злейшие враги царя и церкви. И всех их он относил к своим личным врагам. Но богумилов считал извергами рода человеческого, для которых до сих пор ещё не придумано надлежащей казни.

– Кто ты такой?
– спросил грозно василевс.

– Я - человек.

– А ещё?

– Сын божи.

– А ещё?

– Богумил. Богу милый.

– Знаешь ты, с кем разговариваешь?

– Скажешь, так буду знать.

– Я - василевс ромеев.

– А я - славянин. Христианин.

– Ты, говорят, мутишь народ, проповедуя бедность и неповиновение властям.

– Яко же и Христос.

– Значит ты с Христом на равной ноге?

– Пока он был человек, он был мне брат.

– Но он был и бог?

– Все люди, пока они люди, не боги, а все одинаковы…

– Значит и ты и я ничем не отличаемся друг от друга?

– Ничем. Бог во всех душах, будь люди бедные или богатые, черные или белые, ромеи или варвары, малы или стары, мужского пола или женского.

– Однако ты себя называешь апостолом?

– Так меня называют люди. Я им не перечу. Глас народа - глас божий.

– Вот я тебе посажу на кол, и все увидят, какой ты апостол.

– Премного меня обяжешь. Мучай тело, оно в твоей власти. Тело - сосуд сатаны. Его прельщает мясо, женщины и вино. Древо познания добра и зла было виноградное дерево, и Адам и Ева упились соком его. Тело - зло. Добро - душа и небо.

– Оставь бредни невежды, старик. Ничего ты не знаешь.

– Ничего не знать из противного истинной вере - значит знать всё.

В голосе звучала надменность пророка.

– Болтай больше… Как раз доболтаешься до казни.

– На, рви на части, жги огнём мой прах, умножишь мою радость перед богом. Возвеличишь мой дух.

Душан разорвал гнилое веретье на груди и обнажил на истязаемом в кровоподтёках и синяках теле железные вериги.

Цимисхий поморщился, а сановники вздрогнули и отвели от Душана глаза в сторону.

Душан шагнул, приблизился к царю:

– Что, царь, испугался? На-на! Режь, жги, мучай! Зажарь меня на огне или посади на кол, как всех этих посадил.

Он указал рукою в сторону улицы, вдоль которой корчились на кольях, вбитых в землю, заподозренные в ненависти к Цимисхию славяне, греки, венгры.

– Еретик. Ты и креста не целуешь, - воскликнул василевс, - а ещё учишь царей…

– Да, мы не почитаем креста, видя в нём орудие казни сына божия. Мы не почитаем икон, эту мазню ваших живописцев, это гнусное идолопоклонство. Мы осуждаем маммону богатства и призываем к братству и бедности. И за это вы нас гоните, как гнали Христа и его апостолов. Посмотрите на ваших пастырей, они жрут, пьют, ублажают своё тело в роскошных постелях с блудницами, угодничают перед властями.

Не стерпев этих слов, Варда Склир схватил Душана и зажал ему рот. Цимисхий остановил Варду: пусть Душан по глупости весь выговорится, тогда его вредоносное еретичество всем будет ясным и очевидным.

Душан продолжал всё в том же тоне непререкаемого пророчества:

– Помни, василевс! Праведник должен обладать добродетельным молчанием и слёзным даром. А тебя окружают распутные кобылы - бабы, да бесы - комедианты. Дни ты проводишь в войне, что есть грех, да в гульбе и пиршестве. Тьфу! Тьфу!

Душан плюнул в сторону василевса и свиты.

При царе Петре, при котором ромейское духовенство было особенно корыстолюбиво и назойливо, притом упорно внедряло церковный быт и в мирскую жизнь прихожан и требовало непрекословного повиновения царю и боярам («Царь и бояре богом суть поставлены»), богумилы, благодаря своей простоте, чистоте сердца и твёрдости духа приобрели большую любовь в народе. Каждого богумила, казнённого за свою веру, народ считал мучеником. И вот сейчас Цимисхий увидел, как воины, стоявшие тут, с мистическим умилением смотрели на Душана.

– Мятежник!
– еле выдавил Цимисхий с отвращением, дыхание его спёрло от гнева.

Душан произнёс, как заклинание, громко и торжественно:

– Мы ненавидим войну и насилие! Мы ненавидим корысть и суету! Мы проводим время в кельях на молитве и в помыслах о боге… И не помышляем о власти. И к мятежу не призываем, царь. Мы - кротки. Не надо лгать!

Василевс поднялся с походного трона: лицо его перекосило от возмущения. Он приказал:

– Разжечь костёр и здесь, сейчас же на раскалённых углях его, мерзавца, зажарить.