Чтение онлайн

Голос князя стал чист и звонок как металл. Он надавил на рукоятку меча так, что конец его пронзил шкуру.

– Не посрамим же земли русской. Ляжем костьми, мёртвые сраму не имут. Станем же крепки, как один. Я пойду впереди. И если голову сложу, то поступайте как хотите.

Тогда воодушевлённые речью его, присутствующие сказали:

– Воля твоя, князь - и наша воля. Где голову свою сложишь, там и мы все головы свои сложим. Отдавай князь приказание.

– Утром выступаем, - сказал Святослав.
– Пусть воины и дружина не помышляют ни о чём другом, как только о бранных подвигах.

На утро Святослав вывел всех способных носить оружие, построил их в боевой порядок и запер за собой городские ворота. Отступать было некуда. Войска сошлись и началась страшная битва у самых стен города. Жара истомляла сражающихся. Ромеи разносили вино для подкрепления и они бросались в бой освежёнными. Но русские отчаянным рывком всё-таки прорвали строй конницы и с криком ринулись вперёд.

Цимисхий сам выехал к этому месту и ободрял воинов. Потом, не видя ожидаемых успехов, со свежим отрядом всадников бросился на подмогу уставшим. Ударили в литавры, отозвался звук труб. Конница то бросалась, то, под ударами русских копий, отступала. Успех попеременно переходил то на одну, то на другую сторону. Святослав разил мечом в передних рядах, показывал пример храбрости. И конница отступила под напором разъярённых руссов. Они лавиной ринулись в атаку и, сметая дрогнувшие ряды неприятеля, погнали ромеев к самому лагерю. Маячили шёлковые палатки за рвом, и царская раззолоченная, в которой сидел Цимисхий и держал совет с приближенными. В ров валились ромеи один за другим. Крик руссов усилился, победа была близка…

Выйдя из шатра, Цимисхий стал наблюдать за битвой с холма, окружённый свитой и историографами, которые должны были увековечить его славу. Он подавлял в себе тревогу при виде того, как русские теснят ромеев, которые пятятся и приближаются к лагерю. Даже начал расточать застарелые шутки, изо всех сил старался, чтобы никто не заметил и тени смятения в его душе. Свита в свою очередь пыталась подражать василевсу, шутки его принуждённо переходили из уст в уста, вызывая показное восхищение перед царственным остроумием. Цимисхий всё это видел и понимал. Он был занят одной мыслью: как бы добиться от Святослава почётного мира для русских, лишь бы ушли в Киев. Это развязало бы ему руки. Ведь его постоянно грызла другая мысль: держава истощена, народ голоден, ропщет, а недруги, эти презренные писаки и вечные бунтовщики, по крайней мере, скептики и брюзги, сочиняют о нём и распространяют по столице насмешливые эпиграммы и злые анекдоты, которые тайно и быстро переходят из уст в уста. Верхогляды и болтуны… Нужен мир, во что бы то ни стало, мир! Но этот неустрашимый варвар, силу и упорство которого Цимисхий успел и сумел оценить, о мире и не заикается. Упрямец!

Лазутчики только утром донесли, что войско Святослава малочисленно и совершенно неспособно к сопротивлению.

– Льстецы и карьеристы!
– бросил он им в лицо.
– Как же это неспособные сумели так теснить нашу конницу? Или в самом деле им помогают ведьмы?

Лазутчики, ошалев от страха, только пугливо зыркали очами.

Цимисхий не сводил глаз с поля сражения, на котором эти «неспособные к сопротивлению» пешие воины теснили конницу, неся перед собою стену щитов и копий. Что делать, если они ещё подступят к самому лагерю?! У василевса не было помыслов о бегстве: это хуже смерти: его объявят трусом, опять вспыхнут заговоры, и, может быть, кто-нибудь из них же, его военачальников, назовёт себя кандидатом на царский престол. О! Тут же сожгут свитки летописей, манускрипты, в которых угодливые и учёные историографы неумеренно и выспренно прославляли его подвиги. Люди! Тело его бросят в яму, имя его будут трепать злые стихотворцы! Нет! Лучше умереть на поле брани!

Он велел позвать лазутчиков, которые утром докладывали о том, что у Святослава нет армии, а один только голодный сброд. Лазутчики - это были ромеи, под видом купцов проведшие три месяца в Доростоле во время осады. Они упали на колени перед василевсом и дрожали.

– Как могли голодные и оборванные и обессиленные люди теснить на моих глазах ромейскую непобедимую конницу? Не служите ли вы врагу моему, не усыпляете ли вы мою бдительность, презренные?

Лазутчики лежали лицом вниз и вопили о снисхождении.

– Не было ли свежих войск у князя? Они коварны, эти варвары, и могут сделать все, о чём не подозревают мои сверхумные военачальники и наши сверхучёные дипломаты-ротозеи.

Лазутчики онемели от испуга, и только один пролепетал:

– Возможно, о, божественный василевс, что-нибудь случилось непостижимое, доступное лишь чёрной магии…

Расстроенное воображение Цимисхия усмотрело в этом лепете приговор себе. Да, киевский неотёсанный дикарь приберёг самые свежие силы к концу.

– Сколько золота я зря потратил на разведчиков?
– вскричал василевс, и приближенные от страха окаменели.
– Сколько растратил земель за глупые советы сановников!

Сколько подачек сделал бахвалам стихотворцам и брехунам летописцам, которые с таким же усердием будут врать потомкам о том, как велик тот, кто будет после меня, как врали обо мне. Продажные твари!

Он оттолкнул от себя ногою оцепеневших от ужаса лазутчиков. Придворные застыли, не смея что-либо вымолвить. Они были белы как снег, предвидя самые страшные казни, которые всегда следовали за неудачами царей, вымещающих свою злобу на подданных.

– Ослепить!
– приказал Цимисхий.

Придворный палач распластал тела лазутчиков, которые истошно ревели и ножами вырезал у них глаза.

Цимисхий чувствовал, что сдерживать себя он больше не может, удалился в шатёр, чтобы посоветоваться с учёными историографами.

Он сел на ковёр, а те почтительно склонились у входа в шатёр, предчувствуя ту же самую участь. Палач стоял за шатром и ждал зова василевса. Цимисхий, сам прошедший суровую школу военачальника, имевший опыт дворцовых происков, много читавший и имевший бесчисленные беседы с учёными, министрами и вельможами и хорошо знавший их жизнь и чиновничьи их помыслы, ставши василевсом видел вокруг себя только грубую лесть, бесконечные похвалы, доносы, подсиживания и клевету друг на друга. И хотя он знал источники и причины лести, но он уже так привык к ней, как пьяница к вину и не мог без неё обходиться. Он терпел эту лесть до той поры, пока она не обёртывалась преступлением против государства и не угрожала ему самому крахом. Но вот теперь она не только раздражала, эта придворная лесть, за которой невозможно было разглядеть истину, но и ужасала его. Как человек дела, - полководец, он отчётливо представлял себе всю ничтожность и суетность и глупость самовозвеличивания, ведущих к ложному пониманию государственных дел.

Поэтому сейчас он хотел бы от подчинённых правды, одной только правды. Но в то же время ни одного он не мог бы назвать, который мог бы ему высказать эту правду, даже перед лицом всеобщей гибели. Каждого из них неодолимо заботила в первую очередь только собственная судьба, служебная карьера, близость к персоне царя, а, следовательно, к высшим почестям, к беспечной и сладкой жизни. И глядя на эти склонённые перед ним фигуры сановников, министров, дипломатов, писателей со сладкими улыбками на устах, за которыми скрывался смертный испуг, он наперёд угадывал, что и как сообразно их служебному рангу они ответят на предложенный им вопрос. И эта мысль окончательно его вывела из себя.

– Бездельники и мздоимцы!
– с презрением процедил он сквозь зубы, - наглые хвастуны и пакостники, достойные палки…

Среди этого хора приближенных, которые восхваляли его каждый день сотни раз кстати и некстати и которые жили с ним рядом и которым он передавал много наград, денег, земель и похвал, - он не нашёл ни одного, который бы сказал ему то, что ' думал о грозных событиях, протекающих сейчас перед глазами.

Василевс, которому ежечасно клялись в любви и преданности, почувствовал себя абсолютно одиноким. Он глубоко презирал их всех, ненавидел смертельной ненавистью и еле сдерживался, чтобы не крикнуть палачу:

«Оскопить и ослепить сейчас же всех этих паршивых льстецов».

Но властная царская привычка сдерживаться и укрощаться взяла верх. Он улыбнулся приветливо и сказал:

– Я верю в вашу мудрость и искреннюю любовь ко мне и к истине и хочу знать, надеясь на вашу безукоризненную честность: были ли случаи в истории, чтобы варвары могли в прошлом угрожать нашей империи гибелью и есть ли указания у наших историков на такую силу в прошлом у руссов?

Лица учёных историографов расплывались в улыбках: они не могли совладеть с умилением, которое распирало их: снизошёл до них сам «повелитель вселенной», как именовался в ту пору византийский василевс.