Чтение онлайн

– Не выйдет, государь. Она никуда не ездит, всех больных к ней везут.

– Неужто и царь ей не выше прочих? А вздумает артачиться – силком привезут, здесь поговорим.

Мария испугалась. Зря рассказала, надо выпутываться!

– Не выйдет, государь. Не в её то воле. Она не только уменьем своим, она местом лечит.

– ???

– Её избушка на таком месте стоит, что там у любого человека сил прибывает, а хворей убывает. Потому и сама она уж не помнит, сколько ей лет, а телом лёгкая, да гибкая, как молодая.

– Чудеса сказываешь. Только что недосуг сейчас, а то бы сам Катеньку проводил, посмотрел бы на эту колдунью. Ну ладно, отправляйтесь завтра с утра, как доедете, посыльного с депешей отправь. И каждый день чтоб донесение мне о здоровье супруги и о всех других делах было.

Пётр как-то жалобно, необычно для него посмотрел на них обеих.

– Вы уж старайтесь там лечиться. Если скоро не получится, что ж – задержитесь, в поход тогда один пойду.

Катерина встрепенулась, замотала головой. Пётр взял её за руку.

– Лежи, молчи. Повременю, сколько можно.

Катерине в дороге хуже стало. В Никольском минуты лишней не задержались, только солдат там оставили.

Нава и спрашивать ничего не спросила, только глянула в Катеринино пылающее лицо и велела нести её в лечебную горницу. Всех провожатых с каретой обратно в деревню прогнала, остались только Пелагея с Марией, да и то Пелагея еле выпросилась, обещала весь дом ей перемыть и баню обиходить.

Ночь Нава с Катериной сама просидела. Марии велела спать. А утром её подняла, всё, что делать, обсказала и у больной посадила, сама же в свою камору ушла, зельями занялась. Много раз на дню новые чаши подносила взамен опустевших. И к вечеру полегчало Катерине, жар спал, глаза глянули осмысленно. Глянули и сразу испугались.

Испугаться и впрямь было чего. Стены и потолок в горнице тёмные, как закопчённые, по стенам пучки травы, корней, грибов навешаны, да ещё перья, кости, раковины, камни какие-то разноцветные. Стол широкий горшками да ступками уставлен. А рядом с собой увидела Катерина лицо, да такое страшное, что сразу глаза закрыла. Спросили бы её, что страшного в том лице, не ответила бы. Глаза, нос, рот – всё обычное. Но нельзя было сказать, молодое оно или старое, мужское или женское, доброе или злое. И от того нечеловеческим казалось, неживым, страшным.

Сухая лёгкая рука легла на её лоб, запахло сильно смородиной. Катерина открыла глаза, глотнула из поднесённого к губам ковша. За ковшом чуть заметно усмехалась маленькая старушка. И Мария рядом, радостно улыбалась своими удивительными синими глазами.

– Напугала ты нас, Катюша. Но теперь, кажись, отошло. Есть хочешь?

– Хочу.

Есть ей, правда, почти не дали: несколько ложек похлёбки и маленький кусочек хлеба. По её аппетиту и привычке плотно покушать это только раздразнило голод. Мария засмеялась:

– Подожди немножко, опосля ещё дам.

Ночь Катерина проспала без снов и без просыпу, сладко, как в детстве. Дух в этой страшной горнице был свежий, лесной.

Утром ей сразу захотелось встать. Она и встала, босиком на чистые скоблёные доски. Спавшая рядом Мария вскочила.

– Ты что?

– Ничего не болит, Маша! Здорова я! Волшебница твоя бабушка.

– Хорошо, что здорова, но ты всё же ляг. Сейчас поесть тебе принесу. Пелагея моя целую гору тебе наготовила.

– Давай эту гору, всё съем, ничего не оставлю. А бабушка где?

– Ты не зови её бабушкой, не любит, просто Навой. Спит она, умаялась с тобой. Вот проснётся, осмотр тебе произведёт, скажет, что дальше с тобой делать.

Говоря это, Мария поставила перед Катериной широкую доску, застеленную рушником, выставила на доску чашу с ухой, тарель с крупяными калитками. Катерина набросилась на еду, как после недельного говенья.

– Ой, какие пирожки, моя мама такие пекла.

– У нас они калитками называются, их наши раскольники северные делают, а те у чухонцев переняли. А Пелагея моя стряпать любит, все кушанья, какие где попробует, норовит сама сготовить.

Катерина сунула в рот последнюю калитку и подобрала отломившиеся кусочки.

– Вкусно. Только у нас ещё тмин кладут. Ой, а что ты говорила, Нава ещё делать со мной будет? Ничего не надо делать, я уже здорова. Сегодня и ехать можно.

– Шустрая какая! А если в дороге хворь вернётся? Силы-то у тебя ещё не прежние. И потом… Ты говорила, сына тебе надо? Я Наве сказала, она, может, что пособит.

Катерина даже жевать перестала.

– А она может?

– Точно не знаю, но она многое может.

Возвращаясь через несколько дней в Москву, Катерина не могла удержаться, чтоб не торопить кучера. Она даже сидела, подавшись вперёд, не откидываясь на кожаные подушки.

– Маша, давай на обед не будем вставать, на ходу чего-нибудь пожуём.

– Мы-то пожуём. А кучер, да и солдаты как пожуют? А они на морозе, им без горячего нельзя.

Катерина виновато закивала.

– Ой, конечно, конечно. Но тогда пошли кого-нибудь вперёд, пусть обед приготовят, чтоб нисколько не ждать.

– Уж послано.

Мария и сидевшая рядом Пелагея улыбались на её нетерпеливость.

– Ну да, соскучилась, – смущённо сказала Катерина, – И так ведь государь всё в делах, часто разлучаться приходится, а тут ещё из-за моей немочи… Вот ты, Маша, выйдешь замуж, сама узнаешь. Что ты, Пелагеюшка?

Пелагея теребила завязки своей нарядной расшитой бисером душегреи.

– Простите, Катерина Алексевна, сказать хочу, не в обиду вам… Да не рассердитесь ли?

– Говори, не робей.

– Слыхала я, Нава вам несколько дён с мужем жить не велела?

– Да, четыре дня, чтобы лечение в силу вошло.

– Так ведь, бают, Пётра-то Лексеич не то, что четыре дня, четыре часа, бывает, ждать не хочет. Уж простите меня, бабу глупую. Не в своё дело мешаюсь, да больно уж хочется, чтоб хорошо вам всё удалось. Не серчайте.

– Ну полно, я не сержусь. Правду ты сказала, нетерпелив он. Ну, как-нибудь…

– Вот я и думаю, может, на эти дни вам не ездить в Преображенское, обождать где-нибудь.

– Как это не ездить? Ведь уж депешу отправили, что возвращаемся.