Чтение онлайн

В тот момент когда Юдит повернула на Роозикрантси, навстречу ей из арки вышел Роланд в немецкой форме и вежливо приподнял фуражку. Юдит застыла на месте, раздумывая, имеет ли смысл бежать, успеет ли она открыть двери и нырнуть внутрь — до входа оставалось метров десять. Пристальный взгляд мужчины испугал девушку-служанку, несущую пакеты с покупками, Юдит заметила, как она неуверенно переминается с ноги на ногу.

— Можешь идти, Мария, — сказала Юдит.

Девушка забежала в ворота. Юдит заставила себя сделать вежливое лицо и кивнула проходящим мимо соседке и директору немецкого армейского магазина. Роланд схватил Юдит за плечо и заставил идти вперед.

— Давай прогуляемся, — сказал он.

Они шли рядом, Роланд держал ее под руку. Его шаг был непринужденным, чего нельзя было сказать о голосе.

— Мне нужна квартира твоей матери.

Юдит затаила дыхание. Если она сейчас громко закричит, то навсегда избавится от Роланда, ей никогда больше не придется высматривать его в толпе, страшиться его неожиданных появлений и думать, что будет, если о нем узнает Гельмут. Их окружали люди, и полицейский стоял совсем недалеко, Юдит открыла рот, но своего голоса не услышала, глаза ее метались от прохожего к прохожему, она обдумывала, что скажет, если вдруг встретит кого-то, с кем надо будет поздороваться, представить своего спутника, варианты роились в ее голове, но каждая заготовленная фраза разбивалась о стеклянный взгляд Роланда. Как только Юдит пыталась замедлить шаг, он сжимал ее локоть, заставляя идти ровнее.

— Дни становятся короче, и в Финляндию переправляют все меньше людей. Но квартир для нелегалов не хватает. Все боятся, везде спрашивают документы.

— Говори тише, — прошептала Юдит.

— Ты тоже боишься. Поди, и думаешь уже по-немецки.

— Нет.

— Квартира на Валге-Лаэва расположена как раз рядом с парком. Если что — в парке всегда можно укрыться, к тому же большевики снесли складские помещения поблизости. Туда легко попасть. Тебе ведь не нужна квартира, а другим нужна, — сказал Роланд. — Кстати, ты о брате что-нибудь слышала? Неужели твой тевтонец не способен выяснить даже это?

Юдит открыла было рот, но снова закрыла. Гельмут сказал, что лучше подождать до конца войны. Тогда появятся новые возможности разузнать о судьбе Йохана. Он обнял ее, и от сочувственного тепла этого объятия Юдит расплакалась. Но с Роландом она не хотела говорить о брате, голос Роланда был ледяным. Горло Юдит сжалось от боли, но у него на глазах она не заплачет. Они повернули на улицу Люхике-Ялг и стали подниматься по ступеням к Тоомпеа. Она могла бы скользнуть под перила, побежать вниз по мощеной стороне улицы, у ворот было много народу, Роланд, возможно, не успел бы за ней так быстро, она могла бы закричать, и дело было бы решено, но она лишь выдавила из себя:

— Я не могу пойти на это.

— А кто тебя спрашивает.

Роланд взял из онемевшей руки Юдит сумку, покопался в ней и достал ключи. Они дошли до конца улицы Кохту. На смотровой площадке стояла группа немецких офицеров с биноклями, представители “Остланд-фильма” демонстрировали пейзажи, фотографы и репортеры снимали окраины Остланда. Роланд повел Юдит дальше. На лестнице Паткули он взял ее за руку, поддерживая, как новорожденного жеребенка.

Время, казалось, стоит на месте, его движение было совсем незаметным. Или слишком быстрым. В любом случае всегда неправильным. Завтра. Завтра Юдит пойдет в квартиру на Валге-Лаэва и выполнит данное Роландом поручение. Юдит кругами ходила по кабинету и никак не могла сосредоточиться на работе, хотя стопка материалов для перевода ждала возле пишущей машинки. Но предложения цеплялись одно за другое, как только она садилась за стол. Хорошо еще, что Гельмута не было дома и Юдит могла сколько угодно вздрагивать от глухих выстрелов выхлопных труб, сирен скорой помощи, теней на стене, могла без помех кружить по комнате, чтобы успокоиться, хотя с каждым кругом все острее чувствовала себя запертым в клетке животным. Гельмут больше не мечтал о деревенской идиллии, его мысли устремились в Берлин, он рассказывал о своем тамошнем детстве и о местах, которые Юдит обязательно должна увидеть, но под конец его лоб сморщивался, как бумага.

— Или, может, все-таки куда-нибудь еще, где не будет видно войны, — сказал Гельмут.

Он действительно относился к ней очень серьезно, и тем не менее Юдит все ставит сейчас под угрозу: этот курительный столик, который Гельмут высвободил из-под хлама и соорудил ей рабочее место, поставив на него печатную машинку, этот кабинет и эти газеты, аккуратно сложенные служанкой на столе. Часто Гельмут, когда ездил в штаб, приходил во второй половине дня работать домой, в свой кабинет, потому что ему больше нравилось слушать, как переводит Юдит, нежели штатные переводчики, и она переводила ему, что пишут в эстонских газетах. Эти дни Юдит тоже ставила под угрозу, дни, которые она любила больше всего, и возможность отправлять матери эстонские газеты, для которых теперь не хватало бумаги, хотя станки на заводах работали на полную мощность. У прессы на немецком языке таких проблем не было. Немцам всего хватало, и ей тоже, она очищала лицо сахаром, чего не могла бы делать, не будь Гельмута. Юдит продолжала ходить по комнате. О работе на сегодня можно было забыть, нервы разгулялись, чулки не давали покоя. Ноги чесались так, как будто на них было несколько пар толстых шерстяных носков, как в детстве, когда они должны были защитить от укусов гадюк. Юдит сняла резинку с чулок и закатала их вниз. Сосудистое пятнышко на правой икре всегда напоминало ей Аделину, отца которой убили большевики — его останки были найдены в подвалах на улице Пикк, — ее мать и запах потного талька, расползавшийся по комнате, когда она, кряхтя, снимала резиновые чулки, которые носила из-за варикоза. Кожа Юдит покраснела, вены набухли. Она не должна допустить появления узлов, ни в коем случае, она не должна допустить, чтобы Гельмут потерял к ней интерес, чтобы его пальцы перестали медленно подниматься по ее бедру в сумерках Эстонии. В связи с переходом на новую должность забот у Гельмута стало больше, работа в хозяйственном управлении предполагала много поездок, ему хотелось снова вернуться к обязанностям, соответствующим его квалификации. В его прикосновениях появился оттенок рассеянности, что день ото дня все больше беспокоило Юдит, побуждая еще тщательнее заботиться о своей красоте. Ее жизнь зависела от чувств Гельмута, без него у нее ничего не останется.

Доносившийся с улицы шум заставил ее вздрогнуть, хотя это были всего лишь голоса возвращавшихся с первой смены школьников. Зуд в ногах стал невыносимым. Завтра было уже совсем близко. Завтра она пойдет принимать беженцев. Через тридцать часов. А что, если она все испортит? Что, если она не сумеет вести себя так, как нужно? Если совершит какую-нибудь глупость? Если среди беженцев окажутся знакомые? Что, если она просто не пойдет? Почему Роланд не может найти для этого кого-нибудь еще? Откуда он знает, что добытое им расписание работы береговой охраны правильное? Откуда он знает, что этим рыбакам можно доверять? Как долго они смогут обманывать проверяющих? Хватит ли пил и других инструментов, чтобы скрыть истинное назначение перевозящей беженцев лодки? А что, если рыбаки начнут шантажировать, откуда тогда взять деньги? Где они берут грузовики и топливо? Юдит не желала этого знать. Почему она не отказалась, что сковало ее губы и не дало говорить? Сталинград, Тунис, Ростов или тот факт, что в немецкую армию стали призывать мужчин с оккупированных восточных территорий? Если бы она доверилась Герде, та наверняка придумала бы какое-нибудь средство, скорее всего, посоветовала бы использовать женские чары, сказала бы, что Юдит должна научиться управлять Роландом, а не позволять ему управлять ею. Но Юдит не Герда, у нее нет врожденного таланта растапливать сердца даже самых безжалостных противников. Юдит скучала по Герде, по ее советам. Она так и не получила ни одного письма от подруги, хотя та обещала писать.

Завтра Гельмут не узнает, что Юдит ускользнет из дому после наступления комендантского часа, потому что утром вся группа, кроме нее, отправится на несколько дней в Вильнюс, но как быть дальше? Юдит не может заранее предсказать, в какие дни Гельмут будет дома, а в какие нет. Часы, которые, казалось, стояли на месте, вдруг пошли с удвоенной скоростью. Ей надо готовиться. Гельмут вернется с минуты на минуту, вскоре придут и его друзья, повариха уже взбивает яйца в пену, Мария накрывает на стол. Ей надо готовиться, она должна развлекать и услаждать взор. Нервозность сразу же отражается на женской коже, так говорила Герда, и Юдит не имеет права показывать это кому бы то ни было. Она начала с того, что вспенила туалетное мыло. Герда убедила ее в том, что идеальная гладкость ног достигается бритвой, а не сероводородом. Герда считала, что сероводород сильно воняет, и она права. Ноги выглядели слишком бледными, загара практически не осталось, и с этим надо было что-то делать. Приняв ванну и побрив ноги, Юдит припудрила подмышки салициловой пудрой и поставила баночку обратно на полку, рядом с черным карандашом, которым когда-то рисовала швы на ногах, в те времена, когда у нее не было чулок. Темные локти смотрелись грозовыми тучами. Юдит схватила маленькое зеркальце, чтобы проверить, насколько ужасно они смотрятся. Надо попросить Марию принести еще лимонов. В остальном ее превращение из голубя в гадюку на коже не отразилось… Или она лишь пыталась себя в этом убедить?

Стоя на пороге дома гауптштурмфюрера Герца, Эдгар перевел дыхание. Сквозь зеленое окно над дверью в прихожую проникал мягкий свет. Он выпрямился и расправил плечи, портной справился с заданием на отлично. Повязка держалась прямо. Бауфюрер ОТ. Из-за нехватки обмундирования ему придется довольствоваться повязкой и удостоверением, по крайней мере на первом этапе, но это его не сильно тревожило, у него было достаточно поводов для гордости. Этого приглашения он ждал уже давно, эта дверь станет для него воротами в рейх. На ужин должны были прийти представители “Балтише Эль”, концерна “Голдфельд”, а также Организации Тодта, с деятельностью которой он уже успел познакомиться. После того как немцы сдали позиции на Кавказе и потеряли надежду на выход к Каспийскому морю, их взгляды обратились к Эстонии. Эдгар сразу понял, что это значит. У немцев не было нефти, немцы никогда не откажутся от Эстонии, горючие сланцы гарантируют им будущее. Интересы “Балтише Эль” стояли теперь превыше всего, и хотя он еще не до конца в этом разобрался, но очень скоро разберется.

Горничная взяла у Эдгара пальто и шляпу, в зале уже царила веселая атмосфера, портрет фюрера на стене висел немного криво. Гауптштурмфюрер Герц тепло поприветствовал гостя, проводил его к остальным, а сам отправился искать свою спутницу, которая вот-вот должна была подойти. Штурмбаннфюрер Омейер продолжил начатый днем разговор о поездке в Вильнюс и Ригу. В Литве, говорят, разработан интересный механизм, ускоряющий производственный процесс, они смогут посмотреть его в действии в лагере Панеряй. Подобную систему хорошо бы внедрить и в Эстланде. Эдгар рассказал, как организовано разделение труда между полицией и третьим батальоном майора Йоханнеса Коорта. В правилах установлено наиболее приемлемое расстояние между охраной и заключенными — шесть футов, по административным вопросам переговоры все еще продолжаются. Штурмбаннфюрер кивнул, ситуация была ему знакома — ВФХА старалось прочно удерживать за собой определенные области.

Дверь в зал была открыта, и погруженный в разговор Эдгар не сразу понял, почему голос женщины, разговаривающей в коридоре с гауптштурмфюрером Герцем, кажется ему таким знакомым. Потом он вдруг понял, чей это голос! Нет, он не мог ошибиться, хотя гости вокруг говорили очень громко. Эдгар взглянул на окна. Нет-нет, о них не стоило даже думать, но между окнами были большие стеклянные двери, которые, очевидно, вели на балкон.

Эдгар вжался в угол балкона, прилип спиной к стене и изо всех сил сжал правой рукой перила. Край шторы, выглядывающий в дверную щель, лизал ботинки. Из зала доносился стук каблуков, скрип паркета и знакомый смех, женский смех. Спрыгнуть он бы не рискнул, слишком высоко. Все двинулись к столу, Эдгар услышал, как штурмбаннфюрер Омейер упомянул его имя и сказал что-то о свежем воздухе. Когда горничная позвала хозяйку к телефону, Эдгар понял, что это единственный шанс. Удостоверившись, что стук каблуков удаляется, он вернулся обратно к гостям, перекинулся парой фраз с хозяином дома, спокойно прошел через зал, затем ускорил шаг и нашел клозет ровно в ту минуту, когда голос Юдит стал снова приближаться. Он сел на пол и подождал, пока Юдит пройдет в зал, после чего вышел в коридор и оттуда в прихожую, где отыскал свои пальто и шляпу. Прислуге он прошептал, что плохо себя чувствует и вынужден уйти, просил передать хозяевам искренние извинения за столь поспешный уход. Позднее он прислал записку, что машина может забрать его утром. Он в порядке и готов ехать вместе со всеми.

Когда шофер штурмбаннфюрера Омейера въехал ранним утром на Роозикрантси, сидящий на заднем сиденье Эдгар на всякий случай надвинул на глаза шляпу. Машина остановилась, и все вылезли размяться, он же остался внутри, сославшись на слабость и сказав, что попытается немного вздремнуть. Из-под надвинутой шляпы и высоко поднятого воротника он увидел, как на улицу выбежала горничная, та самая, что приняла у него вчера пальто и чуть было не столкнулась с дворником, размахивающим метлой перед воротами. Привычность утра успокаивала. Темные шторы были раздвинуты, из булочной доносился аромат свежеиспеченного хлеба, лошади, запряженные тяжелыми повозками, направлялись к армейскому магазину. Наконец гауптштурмфюрер Герц вышел на улицу, остановился купить рожок у торгующего мороженым паренька, радостно поприветствовал Эдгара и других спутников и направился к своей машине. В этот момент дверь дома отворилась, и выбежала Юдит в цветастом утреннем халатике. Ветер подхватил ее и отнес прямо к “опелю”, опустил на заднее сиденье, и Герц обвил рукой ее плечи, ласково приподнял вьющиеся со сна волосы и нежно-нежно коснулся уха. Увиденное на мгновение ослепило Эдгара, прожгло насквозь, как случайно выпитая щелочь, и он ничего не мог с этим поделать, с этой убийственной силой, ибо в этом прикосновении была вся любовь мира, вся нежность мира, все самое драгоценное, и происходило это на глазах у всех. Гауптштурмфюрер СС вел себя подобным образом на глазах у всех этих людей, мальчишек, старьевщиков и дворников, позволил женщине выбежать на улицу в ночной сорочке, позволил ей подбежать к машине, чтобы попрощаться, несмотря на то, что сорочка прилипла к бедрам на ветру, позволил шелку сползти с женского плеча и в награду одарил ее столь нежным прикосновением. Как возможно такое бесстыдство, такой жест, позволительный лишь в постели или в будуаре, такой острый момент интимной жизни посреди улицы, такая честь, которую не принято оказывать шлюхам! Эдгар видел, как ведут себя офицеры с полевыми женами, но это же было совсем другое. Такой жест существует в жизни каждого лишь для одного человека, и многим он не достается никогда.

Этот жест отложился в сознании Эдгара в виде непрерывной цепочки повторяющихся кадров: женщина, бегущая к машине и садящаяся в нее, мужчина, опускающий руку ей на плечи, чтобы погладить волосы и коснуться уха. Картинка беспрерывно крутилась в голове — выражение радости на лице позабывшего обо всем мужчины, улыбка Юдит, заставившая мостовую светиться любовью, и свет, озаривший лица обоих. Эдгар не в силах был избавиться от мысли, что Юдит и офицер делят постель, хотя и не хотел думать об этом, о руке, которая касается ее уха, ее лица, о губах, что целуют ее брови и кончик носа. В ушной раковине Юдит не было ничего исключительного, это же самая обычная девушка, не выделяющаяся особой красотой. Да еще и замужем. Кто дал ей право, этой ничтожной твари, так бесстыдно вести себя с гуаптштурмфюрером и посещать гостиные, в которых Эдгару не было места? Кто дал ей право так легко, так незаслуженно войти в мир немцев? Женщина садится в машину, в машине вспыхивает свет близости, и мужчина кладет руку ей на плечи, чтобы погладить волосы и коснуться уха, и от света, исходящего от них, темнеет день, они превращаются в маяк посреди черного моря, но даже не замечают этого, как не замечают всего окружающего их мира, в котором ничуть не нуждаются, они пылают, мужчина касается уха женщины, и загорается огонь, их огонь.

Подумав хорошенько, Эдгар понял, что когда-нибудь положение Юдит можно будет использовать. Придет еще такой час. А пока он успеет познакомиться с поручениями, данными ему штурмбаннфюрером Омейером, составит производственные расчеты и съездит проведать мать, выяснив между делом, знает ли она что-нибудь о похождениях невестки. Больше ему нечего делать в Таллине, оставался единственный выбор — грязный лагерь Вайвара, там он не рискует столкнуться с Юдит. Впервые в жизни он ненавидел свою жену.

Жена пододвинула стоящие на столе сумки с продуктами в сторону товарища Партса, словно ожидая похвалы за то, что сходила в магазин. Порвавшиеся вискозные кружева нижней юбки небрежно болтались, торча из-под подола, синеватый дым наполнял комнату. Партс опустил свои покупки на пол, открыл окно и убрал в сторону прыгнувшие прямо к лицу ветви вьющегося хмеля, он вел себя очень спокойно, хотя неожиданное появление жены на кухне его слегка напугало. В чем дело? Чего она хочет на этот раз? Раньше жена несколько раз говорила, что хочет новые модные полотенца, и Партс не смог ей отказать. Он купил взамен старых льняных полотенец китайские махровые, а рядом с зубным порошком в ванной появился тюбик польской зубной пасты. Партс долго ждал разрешения на покупку маленького холодильника, после чего трижды выстаивал очередь, пока наконец ему не удалось приобрести предпоследний в тот день “Снайге”. Все это полностью легло на его плечи, так как с точки зрения бытовых привилегий работа жены была абсолютно бесполезной. Если Партсу хотелось купить нормальные, сухие франкфуртские сосиски, то и об этом ему приходилось заботиться самому, искать знакомых на комбинате, которые бы продали ему сосиски до того, как продавщицы накачают их водой для веса. О супе с фрикадельками можно было и не мечтать, если не имеешь влиятельных друзей на мясокомбинате, — в фарш, который продавали в магазине, подмешивали порой даже крыс. Все это отнимало много времени, и все же он занимался этим ради собственного удобства и чтобы не вызывать у жены очередных приступов. К чему же она клонит теперь?

Жена еще на сантиметр подвинула сумки к Партсу, но он даже не взглянул на них. Ужин будет холодным, нравится ей это или нет. Он не будет сегодня жарить котлеты, не будет разбирать покупки, он хочет уйти в свою комнату прежде, чем жена выскажет новые требования.

Неожиданно она открыла рот, отчего по комнате разнесся кисловатый запах ее дыхания, и стала рассказывать, что провела вечер вместе с Керсти, которая тоже работает на вокзале, и как они зашли сначала в один магазин, потом в другой, и в обоих магазинах был учет, и как после какого-то очередного учета они пошли в лавку, где работает приятельница Керсти, там у служебного входа стояла толпа, и им достались апельсины. Жена стала копаться в сумке, на пол упала коробка. Свежая пастила, похоже, из магазина “Калев”. Может, она хочет машину? “Москвич” стоит пять тысяч. Невозможная сумма и невозможные очереди на получение, а ему все еще не выплатили аванс.

— А потом мы пошли посмотреть новую квартиру Керсти. Кухня совсем крошечная. Мы хотя бы можем готовить здесь и обедать, у нее же это невозможно, хотя сама квартира большая и современная.

— Что же здесь странного? Люди вполне могут обедать в общих столовых, кому сейчас нужна большая кухня, — ответил Партс.

Они разговаривают.

Они впервые за долгие месяцы разговаривают.

Жена взглянула на Партса и сказала, что они дома и вдвоем. Партс раскладывал на тарелке вчерашние свиные ножки и старался не касаться сумок жены, не поднял даже упавшую на пол коробку пастилы. Он сдержал раздражение, которое вызывали у него острые нестриженые ногти на ногах жены, и не спросил, каким способом бездетная подруга смогла получить новую квартиру, неужели новый любовник подсобил? Рабочей обстановкой вечера нельзя было рисковать. А что, если он сразу выдаст жене коричневый конверт, полученный из Конторы? Деньги всегда успокаивают женщин. От нее пахло аптекой. В этом не было ничего нового, но, проходя мимо, Партс отметил и едва уловимый запах сухого шампанского. Волосы были непривычно взбиты. Как будто жена старалась показать, что она в своем уме.

— Почему ты разговариваешь со мной? — спросил Партс, четко выделяя каждое слово.

Жена вздрогнула, ее напористость тут же пропала, она молчала. Тлеющий кончик сигареты удлинялся, чашка с кофе дрожала в руке, Партс закрыл глаза и ничего не сказал. От кофейного сервиза осталось лишь несколько целых чашек, сервиз был свадебным подарком матери. Партс помнил, что произошло в прошлый раз. Жена посмеялась, какая, мол, разница, они им все равно никогда не пользовались, не было гостей, которым надо подавать кофе.

— Они так рады новой квартире. Ничего удивительного. Все как-то движутся вперед в жизни и в карьере, заводят семьи, только для нас каждый день может стать последним днем в Таллине. Но ты ведешь себя так, будто не понимаешь этого.

Партс впервые за много лет посмотрел жене в глаза. Прежде такие красивые и широко открытые, они теперь превратились в заплывшие щелки. Жалость проникла на кухню, раздражение отступило, голос Партса помягчел:

— Я не намерен возвращаться в Сибирь. Никогда, — сказал он.

Жена включила радио.

— Не намерен? Неужели? Я слушала по радио процесс над Айном-Эрвином Мере и все передачи о нем. Я даже сходила в Дом офицеров и посмотрела издали начало. Конечно, ваши уже знают, кто там присутствовал, но я надела платок и темные очки. Можешь найти меня на фотографиях, у вас их, наверное, множество.

Партс сел. Радио кричало, жена же понизила голос, так что ему приходилось следить по губам, чтобы понять, что она говорит.

— Какого черта ты там делала? Там не было Мере. Он в Англии и ни за что не уедет оттуда, — проворчал Партс.

— Я должна была. Я хотела знать, как это будет. На что это будет похоже.

Она закурила новую сигарету, предыдущая догорала в пепельнице. Рев радио гонял по кухне пыль и пепел.

— Боже мой! Это был показательный процесс! Айн-Эрвин Мере отказался сотрудничать с нами, в этом все дело!

— Он совершил ошибку. Но ты уверен, что сам ее не совершишь?

Партс взял себя в руки, он отошел от замешательства и прошипел:

— Мере был большой шишкой, я же фигура незначительная. Такое представление не станут устраивать ради мелких сошек.

— А что, если им понадобится именно такой показательный пример? Ты уже однажды получил приговор за контрреволюционную деятельность. Или ты полагаешь, что выступление на процессе сделало из тебя героя на все времена?

Локоть жены толкнул сумку с продуктами. Из сумки выпал апельсин и докатился до прихожей. Партс раздумывал, стоит ли рассказать о книге подробнее. Нет. Пусть жена наслаждается благами подготовительного периода, но всей широты проекта ей раскрывать нельзя, как и того, какую роль в нем должна сыграть его книга. Партс налил себе приготовленный женой ячменный кофе и сел за стол. Жена передвигала пепельницу взад-вперед, пепел летел Партсу в кружку, усилием воли Партс проглотил поднявшиеся к горлу гневные слова.

— Я не хочу быть следующей, — сказала жена, Партс сделал радио еще громче. — К нам пришли новые девушки на работу. Одной из них пришлось тут же уйти. Причины нам не объяснили, но Керсти знала, что отец девушки служил в немецкой армии. Я жду каждый день. Жду, когда за мной придут, жду с того момента, как они вернулись. Я знаю, они обязательно придут.

Партсу надо было подождать еще некоторое время, прежде чем он сможет опустить пальцы на клавиши “Оптимы”; он ждал, пока жена опустошит бутылку, и в ожидании тихо посасывал косточки свиных копыт. После чего вытер руки, открыл сейф и достал записную книжку. Чем на самом деле занимался Роланд после их разрыва, может, жена угадает? Мать и Леонида успели отойти в мир иной, пока Партс был в Сибири. Связывался ли с ними Роланд в отсутствие Эдгара, осмотрительный Роланд? Женщины всегда что-то знают. В гостиной заиграл проигрыватель, Брукнер. Усталость, вызванная неожиданным разговором, постепенно прошла. Партс опустил пальцы на клавиши и закусил губу. Он все еще мог вернуться к жене, подобрать укатившийся в прихожую апельсин, почистить его для нее, взять за руку, попросить рассказать все, что она помнит, сказать, что они спасутся вместе, спасут друг друга, хотя бы раз, хотя бы этот единственный раз они могли бы объединить усилия, ведь надо спешить. Жена могла бы помочь найти Роланда, вспомнить что-то такое, что он не помнил, догадаться о том, о чем он не догадается никогда, — места, куда Роланд мог отправиться, люди, с которыми он был связан. Он мог бы показать жене записную книжку, а вдруг она тоже узнает этот подчерк, назовет имена. Что, если у жены есть ключи к загадкам Роланда? Сейчас самый подходящий момент, она достаточно напугана и, возможно, после всех этих лет наконец готова, а иначе почему она начала этот разговор, почему рассказала, что ходила на процесс по делу Мере? Означало ли это, что ее гордость сломлена? И чем это вызвано — отчаянием или пониманием того, что никто другой, кроме Партса, не может обеспечить ей безопасное будущее? Почему же Партс не мог сделать шаг навстречу, взять ее за руку, хотя бы раз, почему не мог поверить своей жене, хотя бы в этот единственный раз?

В 1943 году Марк придумал новый способ обогащения. Поскольку часть сторонников немцев уже понимала, что фашистская Германия проиграет войну, то у многих зрели в голове другие планы, а именно бегство на Запад, где они намеревались саботировать движение против Третьего рейха и способствовать распространению гитлеризма. Марк стал помогать этим людям и с помощью хитро приобретенных знакомств среди рыбаков переправлял гнидышей на принимающий их с невинными глазами Запад. А так как в буржуазно-фашистской Эстонии Марк был еще и известным спортсменом, его знали в лицо, им восхищались. Поэтому он легко находил новые контакты. Марк попросил о переводе из Тарту в Таллин. Он уже успел зарекомендовать себя в гитлеровской разведслужбе, и таллинские фашисты ждали его с нетерпением. Ожидающих переправы Марк направлял в специально арендованную для этой цели квартиру. Квартира принадлежала матери его невесты, которая также предала свой народ, продавшись немецкому офицеру… Партс опустил запястья на стол и вытер платком взмокшую шею. Каблуки жены вновь стучали над головой, словно проливной дождь, но текст рождался легко. И все же над выбором слов стоило еще подумать. Любовнице? Гитлеровской сучке? Шлюха, пожалуй, слишком примитивное слово, не стоит его использовать. Женщине, которая состояла в интимной связи с эсэсовцем? Эстонской фашистке, которая состояла в интимной связи с офицером СС? Женщине, боготворившей Гитлера и состоявшей в порочной связи с офицером СС? Невесте оккупанта? Или все же лучше военной невесте, любящей Гитлера?

Партс подумал о жене, о ее подругах времен молодости, об умершей теще, он искал более точное выражение. Жена наверняка подсказала бы подходящую фразу. Партс еще помнил ту детскую мечту, которую он лелеял по возвращении к жене из Сибири: что общее прошлое создаст основу для выживания в новой изменившейся стране и они вновь обретут взаимопонимание, которое не смогут найти ни у кого больше. Предпосылки были самые многообещающие. Жена не подала на развод, хотя многие так поступали, пока муж находился в Сибири. Правда, ни одного письма Партс от нее не получил, зато передачи были — ровно столько, сколько дозволено. Надежды Партса были не совсем несбыточными, и во времена процесса над Айном-Эрвином Мере он даже подумывал, а не привлечь ли ему жену к выступлениям в детских садах, где он сам выступал. Она могла бы произнести речь как жена свидетеля-героя, поблагодарить Красную армию за спасение ее мужа, они бы вместе позировали среди детей, жена держала бы в руках букеты гвоздик. Не исключено, что Контора использовала бы такую возможность, будь у них дети, а может, там уже тогда знали о ее прошлом и считали, что она не подходит для детских садов. Но все к лучшему, резкое ухудшение состояния жены наступило очень внезапно.

По собственному опыту Партс знал и понимал те первобытные инстинкты, которые владели его женой, он даже предложил ей однажды завести себе друга, не избегать общения с молодыми мужчинами. Во всяком случае, это наверняка подействовало бы на нее благотворно и тем самым улучшило бы рабочую обстановку Партса. Жена стала бы думать о чем-то другом, это дало бы выход кипящим в ней страстям. Но она только еще больше замкнулась в себе. Партс расстроился. Жена не подозревала, но он-то знал, что удовлетворенное влечение может превратить сложную жизненную ситуацию в терпимую, а порой даже и приятную. В концлагере он быстро усвоил эти правила, в том мире действовали звериные законы и животные инстинкты. Все остальные, получившие покровительство уголовного барака, были очень красивыми юношами, Партсу пришлось продемонстрировать особые умения, чтобы быть принятым в их число, но после этого его жизнь стала вполне сносной. Никто уже не осмеливался отправить его на лесоповал или в карьер, а у врача он получал достаточно вазелина: врачу тоже были нужны поддельные документы, не говоря уж об уголовниках. Эти безумные моменты он, впрочем, оставил позади, выбросив из головы все связанные с ними воспоминания, как выбрасывают нежеланных котят в реку. Крепкая хватка потной руки блатного на шее забылась, смешавшись с другими воспоминаниями прошлого.

Партс даже поговорил о состоянии жены с одним знакомым врачом, и тот заверил его, что, скорее всего, Партс прав. Очевидно, именно маточная пустота была причиной неуравновешенности, она, вероятно, была бесплодна, специалист посоветовал привести ее на прием. Но Партс не осмелился предложить это жене, хотя, по мнению врача, бесплодие способствовало возникновению психических расстройств. Если бы у нее был ребенок, она не уделяла бы так много внимания судебным процессам, и, может быть, эмоциональный срыв удалось бы предотвратить, хотя бы частично. К тому же они бы могли создать для ребенка прекрасные условия. Жизнь в частном доме и уважаемое положение Партса позволили бы вырастить из него достойного гражданина. Он сам не стал бы возражать против малыша и даже попытался несколько раз заговорить об этом, призывая жену к исполнению супружеского долга, пока не перебрался обратно на диван, который со временем переехал к нему в кабинет. Без детей изображать нормальную семейную жизнь было сложно. Общаться с другими работниками Конторы стало бы куда легче, если бы они могли ходить друг к другу в гости семьями, да и задания выполнять было бы проще, будь у него с собой ребенок в качестве прикрытия. Партс мог бы поговорить с Конторой, он слышал об одном случае, когда ради успешной вербовки усыновление оформили за неделю.

Из-за детей он перестал гулять по Пирите. Там всегда было слишком много смеющихся карапузов, бесконечно вращающихся волчков, встающих на пути колясок и едва научившихся ходить малявок. Однажды он увидел, как отец вместе с сыном запускают авиамодель. Самолет сделал восьмерку на фоне идеально синего неба, Партс поднял руку, чтобы определить силу ветра — в самый раз для запуска, — и замедлил шаг. Так хотелось рассказать парню несколько историй, например, о том, как Александр Федорович Авдеев подбил в районе Сааремаа знаменитого летчика и аса Вальтера Новотны. Александр был красивым мужчиной, как и все летчики, и его самолет И-153 был словно изящная чайка, но модель быстро устарела, и ее сняли с производства. Глаза парня округлились бы от удивления, он захотел бы услышать еще и еще, и тогда Партс рассказал бы, как однажды самолет вошел в штопор, когда он сам управлял “чайкой”. Парень от волнения затаил бы дыхание, а Партс сказал бы, что непременно бы разбился, но хладнокровно отклонил педаль в сторону, противоположную вращению, и вышел из штопора, хотя в голове его вращение продолжалось еще долго, ему казалось, что самолет вращается в обратную сторону, не в ту, в какую он действительно вращался, но это вполне нормально, летчики привыкают к этому, так бы он сказал, а потом похлопал бы парня по плечу и пообещал бы, что позже они могли бы сходить за наклейками с изображением самолетов, и спросил бы: полетаем еще немного, и парнишка бы кивнул, и они бы вместе смотрели, как поднимается в небо маленький самолет…

Стук каблуков жены по лестнице подстрелил летящий самолетик. Партс открыл глаза и увидел вместо сини неба пожелтевшие пузырящиеся обои своего кабинета и темно-коричневый шкаф, с лаковой поверхности которого он стирал уголком носового платка следы пальцев, как только таковые попадались на глаза. В шкафу он прятал несколько листов с наклейками, прихваченных в канцелярском отделе универмага. В них были самолеты.

Клавиатура оказалась придавлена головой, буквенные молоточки сцепились. Товарищ Партс вытер со щеки засохшую слюну. Было уже почти утро. Порядочная жена пришла бы проверить мужа, не позволив ему спать в неудобном положении. Товарищ Партс отодвинул стул, встал, запер дверь кабинета и раздвинул диван — поработать все равно уже не удастся. Может, мальчишка с самолетом вернется в сон, и тогда можно будет рассказать ему о встрече с Лениным, о том, что Партс был тогда на руках у матери, но помнит пристальный взгляд вождя и его слова о том, что из парня выйдет настоящий летчик, что у него уже сейчас взгляд острый, как у пилота. Когда диван был уже разложен, Партс вдруг понял: он так одинок, что вынужден искать общения во сне. Он опустился на стопку сложенного постельного белья, усталость испарилась, луна сидела в круглом окне как плотно застегнутая перчатка на руке. Партс встал и задернул шторы, удостоверился, что в них не осталось щелей, высвободил смятый листок из машинки, немного прибрал на столе и открыл записную книжку на той странице, которая вызывала у него довольную ухмылку. При первом прочтении он был раздосадован, что нигде нет ни одного упоминания о нем. Правда, именно этого он и опасался или если не опасался, то думал об этом с неким неприятным предчувствием. После этого он прочитал всю книжку еще раз.

У нас недостаточно специалистов под подделке документов. У нас нет Мастера. Мастера, который сумел бы вырезать идеально точные штампы. Я знаю, что такие умельцы есть, но они не с нами, не в наших рядах.

Прошло какое-то время, прежде чем он понял, что улыбается. Он был нужен им. Мастер. Он был этим Мастером. Партс написал слово на промокашке. Перо застыло. Он написал его с большой буквы, потому что именно в таком виде оно встречалось в записях Роланда. Он зажмурился и открыл глаза, поспешно пролистал записную книжку, не находя нужного места. Его озарила догадка. Как же он был слеп!

Поначалу обрывистые предложения Роланда раздражали его, он уже было решил, что никогда ничего в этом не поймет. Ни имен, ни названий. Лишь тоскливые отчеты о погоде и прекрасных рассветах, заметки о трезвости команды и радикальная критика пьянства. И ведь Партс позволил всем этим никчемным размышлениям запутать его. Роланду удалось ввести его в заблуждение. Записная книжка написана о реальных людях, но не напрямую. Он должен прочитать ее еще раз, внимательно, выписать все слова, написанные с заглавной буквы, даже те, которые совсем не похожи на имена, проверить каждый речевой оборот, не скрыто ли в нем чего-то еще. Не зашифровано ли в нем имя.

Через десять страниц Партс заметил, что его внимание снова рассеивается. Одна за другой шли записи о нехватке бумаги, о том, что чернила никуда не годятся, а краска так сильно размазывается по дорогостоящей бумаге, что газеты подчас невозможно читать, — все это приводило Роланда в ярость. Из описания мер предосторожности, которые приходилось соблюдать нелегалам, Партс решил выбрать несколько подходящих деталей для своей книги, например, как люди, тайно приходящие на ферму поесть, пользовались одной общей тарелкой, чтобы в случае опасности быстро скрыться и не беспокоится о том, успели ли хозяева убрать лишнюю посуду со стола. Хороший пример фашистской хитрости, подлинная деталь, которая заставила пальцы вновь оживленно забегать по клавишам. От строчки к строчке, от чадящих керосиновых ламп и протертых подошв до лесных рейдов, проводимых чекистами, когда те каждый камень в лесу переворачивали в поисках землянок, от проблемы починки радиоприемника к радости от приобретения ротатора. И дальше — к размышлениям о том, как трудно найти хороших авторов для газеты, к планам организации отдельного журналистского подразделения. И вновь хороший пример фашистского коварства, которым никак не мог бы похвастаться Мартинсон: один из агентов, внедрившийся в ряды лесных братьев, глупо выдал себя, задав Роланду простой вопрос о последних спортивных результатах, — если бы Роланд знал ответ, это бы означало, что радиоприемник расположен где-то в радиусе одного дня ходьбы, никто из отряда не мог спросить такого. Глаза Партса летали по страницам, отмечая время от времени слова, написанные с заглавной, пальцы оживленно листали вполне здравые рассуждения о заграничных новостях, размышления об ожидании войны — войны, которая так до сих пор и не разгорелась, войны, которая бы освободила Эстонию, войны, в каждом упоминании которой сквозила горечь, и яростные проклятия в адрес коллективизации, начавшейся после мартовских репрессий.

Вьющийся хмель бился в окно, Партс закрыл записную книжку, он нашел, что искал: