Чтение онлайн

– Скроет жемчуг крылом от бед -

Сотня лет счастья!
–

Унесет за сотню облаков -

Сотня лет счастья!

Хао Вэньянь и Юн Лифэн склонились, отдавая первый поклон друг другу. В руки Хао Вэньяня опустился расшитый алый пояс – первый дар невесты жениху. Предвестие свадьбы.

– Счастлив видеть свою госпожу.

– Счастлива приветствовать своего господина, - подкрашенные губы девушки, произнеся положенные обычаем слова, плотно сомкнулись.

Она больше не произнесла ни слова. Не подняла глаз. На улыбнулась и не заплакала. Сколько бы Хао Вэньянь ни вглядывался в замкнутое красивое лицо, он так и не смог ничего в нем прочесть.

Женщина, которая станет госпожой в его доме и матерью его детей – кто она? Как ей удается даже не метнуть на него взгляд, не важно, любопытствующий или неприязненный? Только ли в соблюдении бесстрастности, приличествующей благородной даме, дело?

– Прекрасная чета, - уловил он шепоток гостей, - гордый благородный муж и сияющий лотос.

– Сиятельная госпожа воистину мудра.

– Юный Хао лучший из женихов для девы Юн – он точно женится не ради приданого и карьеры.

– Пусть Небеса будут милостивы, и дети возьмут здоровье отца.

Хао Вэньянь невольно прикусил губу изнутри, досадуя на тех, кто так бесцеремонно намекнул на увечье Юн Лифэн. Никакое количество выпитого вина не могло служить оправданием. Он с сочувствием оглянулся на нареченную невесту, желая как-то поддержать ее, и впервые встретился с ней взглядом.

Глаза Юн Лифэн были ясны, спокойны и серьезны.

«Не смейте меня жалеть!» - сказал Хао Вэньяню ее взгляд.

Война. Линь Яолян не знал, с какого мига он его вдруг посетила убежденность в ее неотвратимости. Еще не пришли в Шэньфэн вести с границы Милиня о том, что обезумевшие от отчаяния беглецы из многострадального княжества, которых не пропускали в Данцзе, разгромили и сожгли заставу на границе, еще не было принято во Дворце Лотосов решение развернуть знамена, а он уже чувствовал, сознавал, что скоро вновь зазвучат боевые трубы. Это чутье никогда еще не подводило его, хотя Линь Яолян и не вполне понимал, откуда оно ему приходит. Это было сродни тому, как моряки чувствуют погоду, как дикие звери чуют опасность.

Еще совсем недавно никто и не помышлял о том, что Милинь может напасть на Данцзе, которое столь превосходило его в силах. Еще недавно небольшое княжество, храня свою независимость, лавировало между сильными соседями. Но потребовался лишь неполный год несчастий, чтобы милиньцы набросились на Данцзе, отказавшее им в помощи.

Возможно, возымели значение и далеко разнесшиеся рассказы о том, как в охваченном пожаром Шэньфэне жестоко расправлялись с милиньцами, не задаваясь вопросами об их подлинной вине. Или то, что на границе воины и чиновники на заставах Данцзе вымогали у пытающихся бежать из Милиня людей деньги и ценности, обращались с ними слишком жестоко, порой позоря женщин и девушек.

Сейчас все это было уже не важно. Как пояснил гадатель, которого разыскал Нин Инъюй, под багровой звездой, скрытой от глаз непосвященных, все энергии мира приходят в смятение, повышая вероятность всех неблагоприятных исходов. Любой пустяк в эту пору может вызвать бунт – и, когда он случится, он будет кровавейшим из возможных. Слова этого гадателя в чем-то подтверждали то, что Линь Яолян и Нин Инъюй услышали в день после пожара от девы Дин. И теперь им обоим было интересно, насколько же на самом деле осведомлена эта скромная девица.

В воздухе над Шэньфэном витало давящее ощущение мрачной обреченности. Люди копошились на пепелищах некогда оживленных кварталов, до сих пор разбирая груды обгорелых обломков и пытаясь вновь отстроить свои дома. Но счастливцев, у которых на это оставались средства, было до печального мало. Гораздо больше жителей Шэньфэна той ночью лишились всего. Кто-то еще хранил надежду на то, что дела удастся поправить, кто-то вовсе утратил волю к жизни. Некоторые погорельцы покидали столицу, надеясь попытать счастья у родни в провинциях. Другие же пытались исправить свое положение, продавая детей. Как издавна повелось после больших бедствий, в киноварных кварталах упали цены, по которым дома утех покупали девочек у отчаявшихся родителей.

Даже Серебряная улица притихла и утратила часть своего благопристойного лоска. У лавок антикваров толпились поникшие люди, надеющиеся выручить хоть немного звонкой монеты, продавая чудом уцелевшие в пожаре ценности.

Площадь Небесного Мира вновь была пуста – как будто и не было никогда ужаса пожара. Она и правда служила границей между двумя мирами. По другую сторону от нее никто не задыхался от дыма, не смотрел с ужасом, как рассыпается ворохом искр наживаемое годами имущество, не глох от пронзительных воплей попавших в огненную ловушку людей, не оттаскивал от рушащихся домов обезумевших родичей. Подобным же рубежом была и граница с Милинем. Линь Яолян запретил себе думать об этом мрачном сходстве, пока копыта Белоногого цокали по известняковым плитам площади. Как и о том, почему вопреки предупреждениям Нина Инъюя дворец так и не сказал ни слова по поводу того, что по его приказу в ночь пожара запретная для простонародья площадь была заполнена черным людом.

На сей раз повод для аудиенции был слишком важным, чтобы использовать зал Успокоения Разума. Облаченный в парадные одежды и венец о двенадцати нитях государь Сянсин восседал на троне в зале Утверждения Порядка. С тронного возвышения было незаметно усталое блеклое лицо государя – правитель Данцзе выглядел в этот день поистине торжественно и величественно.

– …оный народ земли Милинь, в ослеплении своем обвиняя державу Данцзе в бедствиях, что вызваны их собственным нечестием, презрел законы и нарушил священные клятвы о мире, данные перед ликом Небес. Вторгшись в наши земли, нечестивые злодеи умертвили наших слуг и подвергли разорению и огню селения, - хорошо поставленный голос Ши Куанлина разносился по всему залу, достигая даже самых дальних уголков, - а посему мы нашей волей повелеваем генералу Линю Яоляну очистить пределы наших земель от милиньских разбойников и привести землю Милиня к повиновению и миру…

Парадный церемониальный доспех давил на плечи. Линь Яолян, почтительно склонив голову, слушал и не слышал эту торжественную речь – приказ, вручавший ему командование войсками Северного предела Данцзе. Подробности ему сообщат через военное ведомство, а перед ликом государя в зале Утверждения Порядка нет места низменным вещам вроде запасов фуража, провизии и численности запасных лошадей.

– Слуга благодарен за высокую честь поднять знамена великого государя, - Линь Яолян склонился ниже, - кровь и жизнь станут порукой готовности выполнить царственное повеление.

– Выступайте незамедлительно и возвращайтесь победоносными, - после звучного голоса советника Ши голос государя Сянсина звучал почти невнятно.

– Слуга с почтением повинуется государю!

Тяжелая печать из темной бронзы – знак полномочий командующего во время войны, - знакомо и привычно легла в руки Линя Яоляна. Таким же знакомым был и терпковатый вкус вина в яшмовой чаше, что по традиции подносили высшему из генералов перед выступлением в поход.

Жизнь Линя Яоляна стремительно возвращалась в привычное русло. Он почти радовался возможности оказаться в родном Северном пределе, вдали от дворцовых стен. Пусть вод дождем и ветром, пусть порой без сна и впроголодь, пусть среди опасностей… но там ему было легче дышать.

– Жаль, что мне не дозволено отправиться с благородным господином, - дева Дин разливала чай, - столица страшит меня.

– Походный лагерь на войне небезопасен для девицы, - Линь Яолян чувствовал себя смущенным ее словами, как безусый мальчишка, - к тому же ваш брат все еще нездоров.

Дева Дин опустила глаза, ее губы чуть заметно дрогнули. Вероятно, она опасалась, что с отбытием покровителя за ее братом сразу явятся стражи. Что же, понять ее было несложно. Пуганая кошка боится собственной тени.