Когда я стану великаном
Шрифт:
— Горошкина! — У него даже дрогнул голос, и в секунду он оказался рядом. Ему так хотелось сохранить свое ленивое достоинство и небрежность, поэтому он неторопливо протянул ей книгу, сказав только:
— Вот… Вознесенский. Ты просила. Отец достал.
Она едва взглянула на него.
— Большое спасибо!
— Да брось ты!
— …твоему отцу! — хитро подмигнула она и удалилась.
За кулисами появилась член родительского комитета неутомимая Эльвира Павловна, всегда улыбающаяся, всегда «на страже», всегда с новостями, планами и надеждами. Она и сейчас улыбалась так, словно это был день ее именин, словно все происходило для нее и во имя ее.
— Здравствуйте, мальчики, здравствуйте, девочки! — Сияя, она подошла к Ласточкину. — Ну, пока все идет хорошо! — понизив голос, сообщила она ему, — Сергей Константинович в полном восторге! А как дела, мальчики?
— На уровне! — отозвались мальчики.
— А газета?
— Уже делается, — сказал Славка.
— Пока наша школа идет впереди! Потерпите, осталось немного — и мы победители! А там — поездка в Ленинград! Так что не подведите!
— Завтра газета будет висеть! — заверил Ласточкин.
— Передайте родкомитету, что стараемся оправдать, — подхватил Славка.
— Кому передать? — не поняла Эльвира Павловна.
— Родительскому комитету он хотел сказать, — поправил Ласточкин. — Когда вы перестанете коверкать великий могучий русский язык? Учат вас, учат!
— А Копейкин? — Тревога тотчас же появилась на лице Эльвиры Павловны.
— Его нет. Он уже несколько дней болен!
— У него ангина! Тридцать девять температура…
— Хоть на этот раз будет спокойно! — с облегчением вздохнула Эльвира Павловна. — Феденька, а вообще какие-нибудь меры предосторожности, чтобы все было спокойно, надо предпринять.
— У меня на всех входах и выходах свои люди.
Довольная Эльвира Павловна упорхнула так же быстро, как появилась.
— Так, — деловито сказал Ласточкин, что-то соображая и обращаясь к фотографу: — Вот что, детка, поснимай в фойе родителей, да-да! Учителей, кстати сказать, тоже. И особенно Марью Ивановну, которой намекнешь, чтоб завтра нас не спрашивали. Ну, мол, делаем престиж школы и прочее. Да, еще этого, из гороно, его тоже надо. Уже звенел второй звонок, а учительница английского языка Джульетта Ашотовна только появилась за кулисами. Она несла костюмы, разные предметы реквизита.
— Обязательно подпишите у Клавдии Ивановны квитанцию за прокат вееров и ботфортов. И ни в коем случае не сдавайте в прачечную мантилью, я ее сама постираю! — говорила она на ходу.
Её тут же обступили ребята, засыпали жалобами:
— Джульетта Ашотовна, Дагешовой обе перчатки на левую руку дали!
— Джульетта Ашотовна, а Васин все инвентарные номера закрасил!
— Прекрасно, ребята, все хорошо! — кивала она, словно не слыша. — Кип смайлинг! Держите улыбку! А знаете ли вы начало этого афоризма? «Воображение дано человеку как компенсация за то, что он не такой, каким хотел бы быть. А чувство юмора — чтобы примирить его с тем, что он есть». И потому — кип смайлинг! И ни пуха ни пера. — Она постучала по дереву.
Прозвенел третий звонок, и все рассаживались в зале, постепенно затихая. Уже зазвучали вступительные музыкальные аккорды.
Ласточкин нервничал в ожидании выхода. Неожиданно его окликнул корреспондент стенгазеты:
— Федя, так чем тебе близок Сирано? Я не могу заметку закончить! — прошептал он.
— Что?.. Старик, придумай что-нибудь сам! Мне уже пора на сцену!
— Но ты лучше сформулируешь!
— Ладно! Пиши, быстро! Это ж так просто: честностью смелостью, благородством! Романтическим мироощущением! Ну… Доканчивай. Беги! Да!.. Своей гражданской позицией! Это обязательно! — многозначительно подчеркнул он.
Когда погас свет и в притихшем зале раздались первые слова монолога Сирано, по коридору мелькнули две мальчишеские фигуры. Они тащили что-то огромное, прикрыв плащом, оглядываясь и стараясь проскользнуть за кулисы незамеченными…
Ласточкин, стоя в лучах софитов, с неподдельной страстью обращался в зал:
Не думать никогда о деньгах, о карьере, А, повинуясь дорогой химере, Лететь хоть на луну, все исполнять мечты, Дышать всем воздухом, гордиться всей свободой, Жить жизнию одной с волшебницей природой…Нет, не видал он, как Васька Белкин раскрыл спрятанную под плащом коробку с огромным тортом и громким шепотом позвал:
— Пайкин!
Пайкин-Ле-Брэ замер: он увидел торт! А Ласточкин-Сирано продолжал:
Возделывать свой сад, любить свои цветы!.. Благодаря ль судьбе, благодаря ль уму… Всего — ты слышишь ли? — добиться одному.Васька Белкин не унимался и все шипел:
— Пайкин! Это всё тебе! От Копейкина!
Пайкин не сразу оторвал взгляд от торта и потому запоздал с репликой!
Добиться одному? Да это, друг, прекрасно, Но только против всех бороться все ж напрасно,Вдруг из зала разделся хрипловатый мальчишеский голос, резкий, как команда:
— На руки! Считаю до трех! Раз!
На какое-то мгновение Пайкин-Ле-Брэ замер, но, пересилив себя, словно отогнав невероятный мираж, продолжал, правда, уже далеко не так уверенно:
Зачем себе врагов повсюду наживать? Замашки странные какие?..Ощетинившийся от выкрика Ласточкин, испепелив зал ненавидящим взглядом, повернулся к Пайкину-Ле-Брэ:
А что же? Всех, как вы, друзьями называть И, профанируя те чувства дорогие, Считать десятками иль сотнями друзей? Нет! Эти нежности не по душе моей!..— Два! — еще более властно и беспощадно потребовал голос из зала.
И случилось невероятное. Пайкин-Ле-Брэ встал на руки. Третьей опорной точкой была его голова.
Все произошло так быстро и неожиданно, что реакция зале несколько запоздала: сначала легкий шорох прошел по рядам, потом смех, шум, хохот, грохот, нарастая, превратился в шквал. И опять тот же голос:
— Браво, Пайкин! Три! Ты выиграл пари!
Ребята хохотали, свистели, улюлюкали.
— Копейкин! — ахнула Эльвира Павловна, и глаза её остановились, как в детской игре «замри».
Бедный Ласточкин и Эльвира Павловна бросились в зал, но виновников найти уже было невозможно.