Чтение онлайн

Именно этого я и ожидала. Я снова и снова прокручивала в голове его рассказ, выстраивая хронологию событий. Тренинг в январе (такое ощущение, что он решил отметить Новый год). Если их единственное свидание состоялось, как утверждает Том, «несколько месяцев назад», когда их объединил тренинг… Судя по размеру ее живота, все случилось гораздо раньше. Я, конечно, не специалист по беременным, но девятый месяц от первого отличить способна.

— По твоим словам, она позвонила пару дней назад и сообщила, что решила не делать аборт. А ты не знаешь, что абортов на девятом месяце не делают?

В голове у меня грохотало какое-то чудовищное сочетание Эминема с Вагнером.

— Прости меня! — Судя по голосу, ему было стыдно. — Аннетт сообщила мне это в феврале и поначалу утверждала, что не хочет оставлять ребенка. Потом она ушла с работы, и мы почти не виделись. Хочешь — верь, хочешь — нет, но я старался ее избегать. А потом она снова пошла учиться. Я решил, что все позади. Мне было неловко, что я позволил ей сделать аборт, но вместе с тем я испытывал облегчение. Я считал, что получил предостережение и отделался легким испугом. Но я ошибался. Жестоко ошибался. Меня продолжали мучить угрызения совести. Под конец я не вытерпел и напомнил тебе о той вечеринке со слайдами. Мне следовало сказать, что я утратил уважение к себе и не помню, когда последний раз без стыда смотрел на себя в зеркало. Мне нужно было время. Я не решался признаться тебе. Боялся, что ты бросишь меня. И в то же время боялся продолжать жить с тобой во лжи. Я позвонил тебе, но ты велела мне проваливать. Потом позвонила Аннетт и сообщила, что не сделала аборт и решила воспитывать ребенка одна. Но потом поняла, что было бы неправильно лишить его отца. И звонит мне только ради ребенка. Не знаю, правда это или нет. Но мне пришлось встретиться с ней. Поверь, я был в шоке, увидев ее живот. Посреди разговора она взяла мою руку и сказала: «Потрогай!» Я и опомниться не успел, как моя уже рука оказалась у нее на животе, и я ощутил внутри какое-то движение. И я… я понял, что выхода нет, от реальности не спрячешься. Прошлое все равно тебя настигнет. И в один прекрасный день твой ребенок, от которого ты отрекся и который вырос вдали от тебя, придет и спросит: «Почему?» И что я скажу, когда восемнадцатилетняя девушка или юноша встанет передо мной и спросит, почему все эти годы меня не было рядом? Жизнь требует от нас жертв, Эрика. И мне пришлось пожертвовать той, кого я любил больше всех на свете, — тобой, Эрика. Теперь ты знаешь, каково мне было тогда, в ресторане. У меня хватило мужества рассказать все, но я не смог признаться, что обманывал тебя. И прежде чем я успел признаться, что всегда буду любить только тебя, ты выплеснула вино мне в лицо. И я подумал… что теперь мне уже все равно. Я должен научиться не только жить, но и выживать.

К горлу у меня подступили рыдания. Боль в голове стала невыносимой. Том говорил о любви ко мне так искренне, что его слова проникли мне в сердце. Он произнес то, чего я никогда не смела произнести — потому что боялась, что мне не ответят взаимностью и в конечном счете я останусь одна. Потому что никому не нужна. Я всю жизнь жила с этим страхом, который словно панцирем сковывал мое сердце.

— Ты сказал, что вы выпивали после работы и нашли «взаимопонимание». — Я имела в виду совсем не это, слова вырвались сами собой. Наверное, таблетки начали действовать.

— Может быть, пару раз. Я говорю правду, Эрика, клянусь.

— А ты не думал, что рано или поздно я все узнаю? Неужели ты считал меня такой наивной дурой?

— Я никогда не считал так, Эрика.

Мне нечего было ответить, и я положила трубку, липкую то ли от пота, то ли от крови. Слезы хлынули из глаз. Настоящий потоп, последствия которого не измерить деньгами и не спасти мешками с песком и силами милиции и добровольцев. Я рыдала оттого, что Том любит меня, и ненавидела его за это. Одной капли ненависти хватило бы, чтобы испортить ему жизнь: день за днем, неделю за неделей, год за годом, пока не наступит жалкий и горестный конец. Потом я позвонила Мартину. Трубку взяла его жена Биргитта и усталым голосом предложила прийти к ним и выразить сочувствие Эйре, сидящей у них в кухне.

— У нас, как всегда, бардак. Жить здесь — все равно что в аду, но мы будем рады тебя видеть, — добавила она перед тем, как положить трубку.

Я поблагодарила за приглашение, так и не поняв, действительно ли она хочет меня видеть. Но это в любом случае лучше, чем сидеть дома одной и ждать патрона — кто знает, когда он вернется.

Через час я была у дома Мартина в Соллентуне. Его младший сын Арвид открыл мне дверь и ослепительно улыбнулся. Я насторожилась.

Арвид выглядел точно так же, как на фото в офисе, — темноволосый, с бегающими беличьими глазками, тощий и вертлявый. Он впустил меня и даже предложил повесить мою куртку. Я не успела ответить, как вдруг наши лица оказались на одном уровне, и он с такой силой дунул на меня, что брызнула слюна. Это было омерзительно. Еще хуже, чем когда Эйнар Сален терся об меня. Я невольно отпрянула. Арвид зашелся в истерическом смехе.

— Я болен. У меня температура тридцать девять и болит горло. Наверняка это грипп. Теперь ты тоже заболеешь, — радостно заявил он, швырнул мою куртку на пол и исчез.

Биргитта, которая вышла мне навстречу из кухни, вздрогнула, услышав слова сына. Она была на грани срыва.

— Арвид! Вернись немедленно! Повесь куртку на вешалку и попроси у Эрики прощения! — воскликнула она без всякого выражения, прекрасно зная, что сын не подчинится.

Я стояла, парализованная случившимся. Потом извинилась и прошла в туалет, чтобы смыть с лица и рук бактерии. Я уже ощущала покалывание в горле, то самое, которое пытаешься унять таблетками и горячим молоком, прежде чем жар, насморк и кашель одолеют тебя. То, что ребенок настолько расчетлив и жесток, пугало. Пугало до смерти.

Прежде чем войти в кухню, я замешкалась, оценивая обстановку. Казалось, в этом доме даже стены пропитаны отчаянием, как запахом табака в квартире курильщика. А ведь здесь живут хорошие люди. Мартин и Биргитта до сих пор влюблены друг в друга, как в первую неделю после свадьбы. Когда Мартин говорил о жене, в его голосе всегда чувствовалось желание. И у Биргитты, когда речь заходила о муже, глаза начинали влажно блестеть, и блестели они не от слез. Видимо, именно эта неугасающая страсть друг к другу помогает им жить, и именно эту связь стремится разрушить Арвид.

В доме царил такой же беспорядок, как у Габриэллы, разве что интерьер отличался. Старинная и дорогая мебель — приданое Биргитты — досталась ей от предков-аристократов. Она сама подобрала краску для стен: сказывалась ее профессия, раньше она работала дизайнером и художником по ткани. Но повсюду что-то валялось — обувь, одежда, комиксы, книги, игрушки, учебники, полотенца и простыни, невскрытые конверты, бумажки от конфет, недоеденный хлеб… Сразу было видно, что в доме есть дети, а у родителей нет времени на уборку.

На кухне Биргитта немного прибрала и накрыла стол. Она зажгла свечи и нарезала свежий хлеб. Я удивилась, когда услышала по телефону, что Эйра здесь. Однако теперь поняла, что удивляться нечему. Ведь это Эйра послужила катализатором всех событий, случившихся после нашей с ней встречи в пятницу. Конечно, смерть Габриэллы коснулась и ее семьи. Им должны были сообщить одним из первых. Пятница. Казалось, целая вечность прошла с тех пор.

— Присаживайся. Мы тут как раз жалуемся друг дружке на жизнь. Присоединяйся, пока у нас есть возможность посидеть спокойно. Хорошо, что ты пришла. — Биргитта тепло обняла меня. Я невольно сжалась: обнимать ее было все равно что сжимать мешок с костями — так она исхудала.

Биргитта всегда была худощавой, но теперь превратилась в ходячий скелет. Кожа обтягивала череп, под глазами — темно-лиловые круги, а сами они, когда-то голубые, словно выцвели. На лице ни следа косметики, вьющиеся от природы светлые волосы, которые раньше блестели, теперь походили на пережженный перманент. Бригитта была одета в рубашку Мартина, и это только подчеркивало ее неестественную худобу, а вытертые джинсы болтались на ней, как на пугале в огороде. Казалось, дунь — и ее унесет ветром. Мне горько было видеть Биргитту такой, ведь я помнила, какой она была раньше.

Только голос у нее остался звучным и теплым. Мартин спокойно сидел за столом, но от него попахивало потом. Эрика, старшего сына, не было видно.

Эйра поспешила сообщить мне:

— Представляешь, Габриэлла умерла! Поверить не могу, что это случилось! Она мертва! Погибла вчера во время прогулки. Люди проходили мимо парковки и заметили неподвижно лежащее тело, бросились к ней, но было уже поздно. Габриэллу ужалила оса, а ведь у нее была аллергия на все, не только на работу. Хотя мамаша, конечно, разыграла целый спектакль и заявила, что ее дочь убили. Не смотри на меня такими глазами: я говорю то, что сама слышала. Роберт рассказал мне это вчера, а потом у него началась истерика. Никогда не видела, чтобы мой сын так рыдал. Он собирался увидеться с Габриэллой в пятницу вечером, а когда зашел к ним, мамаша сказала, что ее убили. Она вопила что-то о женщине из рекламного бюро, которая хотела снять Габриэллу в ролике. Как будто кто-нибудь в это поверит! Эта корова — и в рекламе? Рекламе чего? Если только в качестве иллюстрации «до» в каком-нибудь шоу «до и после» про похудание. Я скорее поверю, что Габриэлла принимала наркотики и связалась с плохими людьми. Так или иначе ее мамаша решила, что Габриэллу убила эта женщина из бюро, не назвавшая — разумеется! — своего имени, только компанию, для которой снимали ролик. «Она выглядела подозрительно», — утверждает мамаша. А Роберт не встает в постели, не ест и не пьет. Нильс сидит с ним дома… потому что я не в силах это видеть. Но убийство… какая нелепость! Кому, кроме меня, могло прийти в голову убить эту гадюку?