Чтение онлайн

– Как скажешь, – в голосе Каризиана прозвучала бесшабашная удаль, заглушившая печаль. – Пойдем, посмотрим на переломанные колесницы и покалеченных лошадей, а потом закатимся в самый низкопробный лупанарий и забудем этот день. Идет?

– Вот, наконец, речь, достойная настоящего римлянина!

И друзья, рассказывая наперебой друг другу непристойные истории, направились, наконец, к входу в Большой цирк, откуда доносилось ржание лошадей, топот копыт и вопли возбужденной толпы.

Предъявив тессеры, они прошли по коридору к выходу на поле, по которому как раз неслись колесницы. На трибунах друзья расстались: Север направился к ожидавшим его красавицам, по дороге выспрашивая зрителей, как прошли заезды; а Каризиан устроился в секторе, отведенном для представителей сенаторского сословия.

Перед ним мчались, хрипя, лошади, переворачивались колесницы, падали на песок сломанными куклами покалеченные ездоки, а ему казалось, что это Луция умирает под копытами лошадей. Посидев немного, он поднялся и вышел из возбужденного азартом и кровью цирка, впервые испытывая страх за кого-то, кроме себя, и это чувство доставило ему радость.

Если для всех жителей Рима, от сенатора до по следнего раба, декабрьский праздник Сатур налий – повод для веселья и радости, то для ла нист – время заработка денег.

Амфитеатры и площади Вечного города, равно как и его провинций, переполнены орущими зрителями, освистывающими своих героев или аплодирующими им в зависимости от мастерства гладиаторов и милости переменчивой Фортуны.

Уже с утра на трибунах появляются первые любители, спешащие насладиться искусством венацио. Дрессировщиков сменяют искусные жонглеры и акробаты, показывающие чудеса сноровки в играх с дикими быками, львами, леопардами и прочими опасными зверями. И завершает утреннюю часть представлений борьба венаторов с опасными животными, приведенными в ярость их помощниками – бестиариями.

Ближе к полудню крики охотников и рев зверей затихают, и наступает время, когда на трибунах остаются «мясники» – любители крови как таковой, а на арену выходят дрожащие ноксии, приговоренные к смерти от клыков, когтей или рогов, или преступники, обреченные на «ad gladius», то есть на гибель от меча. Зрелище исключительно на любителя, потому что в их кончине нет ничего от высокого искусства боя. Впрочем, в те времена, когда мужчины погибали в бесконечных войнах, а женщины при родах, отец мог выбросить на улицу новорожденного ребенка или продать в рабство непочтительного отпрыска, который сам уже давно стал отцом, отношение к жизни и смерти было несколько иным, чем в изнеженном XXI веке. К чести римлян надо заметить, что даже тогда любителей поглазеть на кровавую бойню было не так уж много. Проголодавшиеся и засидевшиеся на жестких скамьях римляне предпочитали на это время покинуть нагретое место и отправиться домой, чтобы перекусить и немного отдохнуть.

А ближе к вечеру начиналось то, ради чего существовали гладиаторские школы – в торжественном шествии на арену выходили бойцы, которым рукоплескал цвет Империи, добывшей свое могущество с мечом в руке. Сменяя друг друга, перед зрителями демонстрировали свое искусство «юлианцы» и «нероновцы», прозванные так по именам основателей их школ – Юлия Цезаря и Нерона, воспитанники старейших школ Капуи и других городов Империи, гладиаторы из бродячих трупп. В тавернах затихали обсуждения городских новостей, будь то очередной пожар или обрушение инсулы в Субуре. Все разговоры крутились вокруг гладиаторских боев. Болельщики до хрипоты спорили о достоинствах того или иного бойца, правильности судейства и преимуществах провокаторов перед мирмиллонами и наоборот. Кто-то отмечал огромный выигрыш, полученный за ставку на «темную лошадку» – никому не известного бойца, кто-то оплакивал проигрыш последних денег. Одним словом, все это очень напоминало розыгрыш очередного кубка по футболу.

Но если для римлян это было забавой, то для эдитов, ланист и огромного штата людей, занятого в организации кровавых игрищ, связанных с огромными материальными и финансовыми затратами, Сатурналии были тяжелым временем.

Федрина, забыв все свои реальные и вымышленные болячки, в сопровождении Фламма зайцем носился по городу, стараясь, по мере возможности, не только проталкивать своих венаторов и бестиариев, но и отслеживать работу конкурентов.

По вечерам, когда его уже не держали ноги, он еле доползал до дома, и, лежа в ванной, то причитал о своей несчастной доле, то беспокоился о том, как бы его идею с женщинами-венаторами не перехватили более шустрые ланисты. А ведь среди всей этой кутерьмы надо было еще поздравить с праздником нужных людей и преподнести им подарки, соответствующие их положению в обществе!

Наших героинь этот калейдоскоп событий пока не касался. Жизнь кипела только на мужской половине школы, где с рассветом группы венаторов и бестиариев отправлялись «на работу», а наши охотницы были не то чтобы предоставлены сами себе, но почувствовали некоторое ослабление дисциплины. Традиция освобождать на время Сатурналий рабов от их труда, сажать за господский стол и прочие «излишества» на «фамилия венатория» не распространилась, хотя Федрина пообещал устроить грандиозный ужин по окончании праздников и освободил всех от утренних занятий. Последнее послабление было сделано не по доброте душевной, а из-за отсутствия тренеров, которым приходилось сопровождать охотников на венацио, происходившие в разных концах Рима и соседних городках.

Нежданные «каникулы» было очень кстати, потому что уставшие девушки смогли, наконец, перевести дух и заняться разрешением накопившихся проблем, причем не только личных.

В их разношерстной команде давно уже подспудно зрел конфликт. Начался он в тот момент, когда из некогда однородной массы перепуганных женщин стали выкристаллизовываться два центра притяжения – державшиеся вместе уроженки германских племен и не желавшие подчиняться им Луция, Ахилла и Свами. Это деление произошло в основном вследствие высокомерного отношения северянок к остальным обитательницам «Звериной школы», которых они не желали считать за ровню. Во главе зачинщиц стояла Германика – статная дева с крепкими руками, размахивающими рудисом словно прутиком, с которой по росту могли сравниться только Луция и Свами.

Остальным девушкам ничего не оставалось, как либо раболепно согнуть шеи под диктатом германок, либо сплотиться вокруг спокойной и рассудительной нубийки.

Но если среди бесконечной череды изматывающих дней ни у кого не было ни сил, ни желания устраивать выяснения отношений, то теперь у девушек появилось время, и конфликт не замедлил вырваться на поверхность во всей своей неприглядности.

Воинственная Германика с подругами давно ожидала повода, чтобы показать, «кто здесь хозяин», и, разумеется, тут же его нашла.

Скандал начался за завтраком.

Одна из девушек, тихая фракийка Флавия, проданная хозяином Федрине за обнаруженные у нее христианские амулеты, начала, как обычно, шептать перед едой молитву, что вызвало едкие комментарии из-за соседнего стола, где сидели «брунгильды». Свами вступилась за христианку, началась словесная перепалка. Дальше – больше, в ход пошли миски с недоеденным завтраком, и все то, что можно метнуть в противника, так что, когда в столовую в сопровождении четверки вооруженных рабов ворвался дежурящий по школе Нарцисс, он застал среди расшвырянной мебели две группы перемазанных кашей девиц, приготовившихся сцепиться не на жизнь, а на смерть. Надо было бы, конечно, сразу принять жесткие меры, но его ждали уезжающие на Марсово поле венаторы и бестиарии, и тренеру было некогда разбираться с «курицами». Быстро сориентировавшись в происходящем и определив лидеров, Нарцисс отвесил пару зуботычин Германике и Свами и, приказав рабам запереть девиц в спальнях до того времени, когда сможет ими заняться, покинул поле боя. В столовую, отбивая шаг, вошла вооруженная охрана, и девушкам, под угрозой немедленной расправы, пришлось отправиться в свои комнатушки.

Забравшись на верхнюю койку, Ахилла громко зевнула и, свернувшись в клубочек, тут же уснула, а Луция достала из-за пазухи записку от Каризиана. Послание сунул ей в руку раб, конвоирующий их компанию, и теперь девушка внимательно изучала несколько слов, написанных размашистым почерком своего бывшего воздыхателя: «Надо поговорить. Буду завтра. Никуда не уходи. Каризиан». Он что, забыл, что она не дома, а, можно сказать, в тюрьме? Интересно, что придумал этот шалопай?

Луция вспомнила слова, которые прошептал ей в карцере Каризиан. Оказывается, она ему еще нужна, невзирая на все, что случилось за последний месяц! Иначе с чего бы он стал освобождать ее из колодок? Воспоминание об этом было зыбко, как сон, потому что она плохо помнила происходившее, но на ее постели лежал его плащ, лучше любых клятв подтверждающий реальность чудесного спасения. В ее душе шевельнулась нежность к своему непутевому поклоннику и надежда. На что? Она бы сама не смогла ответить. Ей захотелось срочно поделиться с кем-нибудь новостью, но Ахилла уже спала, так что пришлось свесить голову вниз, чтобы посмотреть, чем занимаются остальные подруги.