Чтение онлайн

Иван сидел, держа ее за руку, и улыбался. О чем он думал? А ни о чем. Он был совершенно счастлив и спокоен. Дети уснули. Жена рядом. Парня только надо привести с восьмого этажа. Но на это есть время. Некуда спешить.

– Парня надо привести, – прошептала Люша.

Она сидела, откинувшись на спинку стула, с закрытыми глазами. Так ей легче было привыкнуть к тому счастью, которое поселилось в ее сердце.

– Только об этом подумал, – отозвался Иван и погладил Люшину руку.

– Пусть тут живет. Со всеми. Давно хотела тебе сказать.

– И я давно хотел тебе предложить.

– Что?

– Все!

Они засмеялись.

– Надо маме позвонить, – вспомнила Люша. – Я всегда перед сном звоню.

– Телефон на кухне, – подсказал Иван. – Я принесу.

Долго шли гудки. Люша уже начала беспокоиться. Обычно мама отвечала сразу. Наконец в трубке отозвалось:

– Ал-лё! Ал-лёшеньки!

Люша даже голос не сразу узнала: молодой, веселый, лихой голос жизнелюбивой женщины, которой, похоже, сейчас море по колено.

– Мам! Это ты? – на всякий случай спросила Люша.

– Ну, а кто еще? Цветок души душистый? – заковыристо ответила на очень простой вопрос Виктория Александровна.

– Ясно. Значит, ты с Ханнелорой гуляешь, – поняла дочь.

– Конечно! С Фридриховной мы заседаем! И что? У нас уважительная причина! У нас горе! Поняла?

Господи! Какое у мамы с Ханнелорой может быть горе? От них вечно один смех. Они подруги детства. Виктория и Ханнелоре, Вика и Ханна… Познакомились в пятом классе средней школы, когда берлинских детей из ГДР привезли на экскурсию в Москву. Викин класс был принимающей стороной. Девочки сразу сдружились, ходили на все экскурсии, держась за руки и болтая на неизвестно каком языке: Вика по-немецки знала только «Хенде хох!», а Ханна по-русски – только «Спасыба балшой!». Но как-то они болтали, щебетали и понимали друг друга. Прощаясь, ревели в три ручья. Потом началась переписка. Гордая Виктория в спешном порядке осваивала немецкий, чтобы поразить подругу своими возможностями. Ханнелоре не отставала: писала по-русски, каллиграфическим почерком. Они еще пару раз встречались в детстве. Из Викиной школы собрали ребят для ответного визита в Берлин. Это раз. А потом еще родители Ханнелоре приехали с дочкой в Москву как туристы. Все это укрепляло дружбу. Викин папа прошел всю войну, а папа Ханны не успел, по возрасту. Неучастие немецкого папы в войне сильно облегчило сближение отцов. В остальное время девочки писали письма. Почти каждый день. Это были своего рода дневники. Делились всеми переживаниями: горем от отметки за контрольную (ожидала лучшего), первой влюбленностью, впечатлениями о прочитанном… Письма сохранились. И с той, и с другой стороны. Книгой издать: не оторвешься! Жизни двух девчонок, рожденных в начале пятидесятых. Время без войны. Но войну помнят – та и другая сторона. А эти две – тянутся друг к другу, как сестры-близнецы. Они и выросли похожими друг на дружку: обе статные, светловолосые, ясноглазые красавицы. И даже специальность выбрали одну и ту же: русскую филологию. Благодаря многолетней переписке упорная Ханнелоре так освоила русский, что на экзаменах была вне конкуренции. А Виктория, хоть и говорила по-немецки бегло и писала без ошибок (еще бы: такая многолетняя ежедневная тренировка!), но выбрала тоже русскую словесность. Потом Ханнелоре приехала в Москву в аспирантуру. Конечно, ей дали отдельную комнату в университетском общежитии, но жила она практически в Викиной семье. Диссертацию готовила по каким-то глаголам движения, нужно было собрать много примеров употребления этих слов в литературе, а потом уж классифицировать и делать выводы. Собирали все: и Вика, читая, выписывала примеры на карточки, и ее родители, и все знакомые и друзья. Нужно же было помочь немецкой девушке! Виктория вышла замуж, родила свою Люшу. И все это – на глазах Ханнелоре, которая была свидетелем на свадьбе подруги и даже встречала счастливую мамочку с новорожденной при выписке из роддома. Потом Ханна вернулась на родину, стала преподавать в университете, вышла замуж, родила подряд двух мальчишек, практически не отрываясь от научно-преподавательской деятельности. Наконец, защитила докторскую. Переписка подруг продолжалась. У Виктории не получалось выезжать за границу по собственному желанию. Каждая поездка – это сборы характеристик, анкет, прохождение комиссий: партком, местком. И еще не факт, что выпустят. А Ханнелоре поехать в Советский Союз – всегда пожалуйста. Так что виделись в Москве и на даче у Ярцевых. Потом не стало СССР и ГДР. Виктория Александровна продолжала преподавать родной язык в школе. Дочка Люша тоже выбрала филологию. Жили с трудностями, но без трагедий. Ханнелоре чудом осталась в университете после всех кардинальных перемен, произошедших на ее родине. Специалистов из ГДР гнали отовсюду: западные собратья, как хищные звери, бросились завоевывать территории. Потом Люша вышла замуж, зажила богато. Они с мужем часто ездили к тете Ханне в Берлин. Люшин муж и подсказал тогда: сейчас, на обломках бывшей ГДР, цены на недвижимость – ниже не придумаешь. Поэтому надо срочно ею обзаводиться. Действительно, квартиры в Берлине стоили сущие гроши: за 20 тысяч дойчмарок можно было приобрести огромную квартиру, пусть запущенную, но дело в метрах, так вот – квартиру почти двести метров площадью можно было заполучить почти даром. А если говорить о пригородах Берлина, Потсдаме, например, то прекрасный дом начала ХХ века предлагался за 10 тысяч марок. Конечно, ремонт стоил бы столько же. И что? Ханнелоре оказалась понятливой. Взяла кредит в банке (все благодаря своей профессорской должности) и стала владельцем серьезной недвижимости: трех огромных квартир в Митте, самом центре Восточного Берлина, и полуразрушенной виллы на Ванзее, прекрасном озере, относившемся в прежние времена к Западному Берлину. Именно там, на Ванзее, выросли ее родители. При возведении Берлинской стены это озеро стало фигурировать в родительских рассказах как прекрасное воспоминание о детстве. И вот – мечта превратилась в реальность. Ханнелоре, полностью погруженная в работу и непрекращающиеся ремонты своих владений, как-то упустила из виду мужа, который, как ей показалось, совершенно неожиданно и без видимых на то причин подал на развод и через год женился на молодой украинской девушке из Винницы. При разводе одна из купленных Ханночкой квартир досталась мужу. Остальное удалось отстоять. Она очень долго приходила в себя, все спрашивая Викторию, что она не так делала в своей жизни и почему можно вот так вот бросить человека, с которым прожита вся жизнь и рождено двое прекрасных сыновей. Что могла ей ответить подруга? Жизнь устроена непонятно, несправедливо, необъяснимо. Карабкаешься-карабкаешься, а потом тебя – раз! – и щелчком сбивает с ног неведомая сила. И чего делать? Вставать и дальше карабкаться. Ведь так? Сыновьям отдала Ханночка одну из двух оставшихся квартир и зажила как барыня одна в своих прекрасных стенах. Вполне благополучно зажила. Казалось бы. Но стала ее одолевать жуткая тоска. Приступами. И во время приступов вся жизнь казалась прожитой зря, все усилия – тщетными, весь мир вокруг – раздробленным, жалким и ненастоящим. «Гормональное», – определил врач и прописал гормонозамещающую терапию. А все равно. Тоска возвращалась.

И вдруг пришло спасение. Поступило предложение отправиться в Москву преподавать немецкий язык в одном из лучших университетов города. И Ханночка ухватилась за это предложение, как за подарок судьбы. Ей оплачивалась съемная квартира, зарплата была просто замечательная (платило геманское правительство), и к тому же Ханнелоре попадала в атмосферу юности, молодости, в любимый город, к дорогим ей людям. Викторя тоже была счастлива. Она немедленно нашла подруге квартиру в своем же доме. Они зажили душа в душу. Зимой ходили на лыжах. Весной вместе выезжали под Москву на дачу: копать грядки, сажать лук, чеснок, салат, укроп, петрушку и даже – чисто символически – картошку. Чтоб свое! Летом, бывало, Виктория даже выбиралась к Ханночке на Ванзее, с внуками. Ханна упорно занималась с Алешей и Зайкой немецким языком, не беря за это никакого вознаграждения. Виктория в пятьдесят пять стала пенсионеркой, а Ханна жила по своим немецким законам, ей до пенсии было еще далеко. Виктория, уйдя на заслуженный отдых, стала успешно репетиторствовать, готовя бедных детей к сдаче глупейших экзаменов. У нее это выходило отлично. И в какой-то момент подключила она к частным урокам свою немецкую сестру. (Они уже давно называли себя сестрами.) Ханна не ожидала, что частные уроки могут приносить такой доход. Теперь скучать ей было совсем некогда. Она, по собственному выражению, «делала деньги». И весьма успешно. Не зря же говорят: труд – лучшее лекарство.

Подруги ходили вместе в баню, посещали салоны красоты, ходили друг к другу в гости, из подъезда в подъезд, обсуждали сложные глобальные политико-экономические темы, сводящиеся, по сути, к одной фразе: «Куда катится мир». Иногда, в очень редких, даже – исключительных, случаях они выпивали. И вот тут получалось когда как. Если удавалось соблюсти меру, было просто весело и вспоминалось с юмором. А порой после долгих посиделок в полночь – за полночь приходилось Люше и рассолом отпаивать бравых подруг. Впрочем, происходило это не чаще, чем пару раз за год. Да Вика с Ханной потом долго сокрушенно каялись, как виноватые школьницы. Тоже – картинка, было на что посмотреть. Да и послушать. Ханнелоре на своем грамматически безукоризненном русском с легким, но неисправимым немецким акцентом произносила обычно что-то вроде:

– Ми не понимаем, зачэм ми это делали, пхавда, Виктохия? Это нам совехшенно нэ нужно! Это вхэдит здоховью! Да, Виктохия?

Мама Вика послушно кивала на все Ханночкины покаянные тирады, как китайский болванчик.

Первым признаком того, что подруги затеяли пьянку пьянствовать, было то, что они начинали звать друг друга Александровна и Фридриховна. Обычно откликались на имена, а тут просыпалось в них что-то глубоко исконно-посконное, и переходили собутыльницы исключительно на отчества.

Потому-то Люша с первых маминых слов определила, что дело у подруг зашло довольно далеко.

Люша села поближе к Ивану, чтобы он тоже мог послушать маму.

– Какое у вас горе, мам? Выпиваете с Ханночкой, ну и хорошо. Только не перестарайтесь. Завтра же не выходные. Знайте меру.

– Люша! – довольно трезвым голосом откликнулась мама. – Люшенька! Я зря не буду произносить слово «горе», пойми. Но то, что Фридриховна сейчас рассказала, я иначе, как горе, расценивать не могу.

– Господи Боже ты мой! – простонала Люша. – Так скажи, что случилось и чем помочь. Бежать к вам? Хотя куда я побегу? У меня дети только уснули.

– Бежать к нам не надо, доченька. Уже ничего не изменишь. Мы живем среди фашистов. И это – наше главное горе. И что делать – не знаю.

Фридриховна что-то подсказывала Александровне, но Люша не могла разобрать, что именно.

– Эх вы, – сказала им Люша, – такую новость хотела вам рассказать, а вы!

– Говори, чего уж, – грустно согласилась Александровна.

– Нет, по телефону не буду. Тем более вы в таком состоянии обе.

– Мы в хорошем состоянии, Люш, – вздохнула мама. – Просто у нас тоже – рассказ не телефонный.

– А давайте я за вами сейчас приеду и к нам привезу, – встрял Иван. – Время еще детское, посидим часок, все новости обсудим.

Люша энергично закивала, показывая большой палец, здорово, мол, отличная идея.

Александровна и Фридриховна без возражений приняли это предложение. Им, видимо, надо было кому-то поведать о своем настоящем горе. А Люше с Иваном требовалось рассказать о собственном счастье. Удачно как совпало!

Обуваясь в прихожей, Иван улыбался.

– Ты чего? – удивилась Люша. – У них же там горе какое-то. А тебе смешно.

– Горе? Не думаю. А вот скажи: у меня теща – скрытый алкоголик? – в голосе Ивана звучали гордость и некоторый непонятный восторг.

– Ошибаешься, – отвергла его предположение Люша. – Не скрытый, а открытый. Только очень редко пьющий.

– Класс! – оценил Иван. И уже с площадки добавил: – Я за Парнем поднимусь, и мы вместе за тещей сгоняем.

Слово «теща» он уже второй раз произносил с нескрываемым удовольствием.

Вернулись все вместе, удивительно быстро. Парень, шумно отряхнувшись, разлегся в холле на ковре, всем своим видом показывая, что отсюда он в ближайшее время никуда не двинется. Ни под каким видом.

Мама выглядела вполне достойно. А у Ханночки явно глаза были на мокром месте. Такой расстроенной Люша ее никогда и не видела.

Прошли в гостиную, чтобы не разбудить спящих детей.

– Какое у вас горе, можете уже наконец сказать? – приступила к расспросам встревоженная дочь.