Чтение онлайн

Но какое это было жалкое убжище! Оно и лтомъ то не боле ограждало его отъ палящаго солнца, чмъ простой шестъ, поставленный на раскаленномъ тротуар! Временами онъ выходилъ изъ за своего угла, немножко подвигаться и согрться. Маленькою рысцою бгалъ онъ то направо, то налво и, продлавъ это разъ двнадцать, возвращался на свое мсто. Его прозвали Тротти [1] за его походку; кличка, которая, если и не создавала быстроту бга, во всякомъ случа означала ее. Быть можетъ, Тротти и могъ ходить мене подпрыгивающей, утомительной походкой и въ тоже время боле скорой, но заставить его это сдлать, то есть, другими словами, лишить его «собственнаго аллюра» значило бы уложить его въ постель и уморить. Благодаря его способу хожденія, во время грязи онъ забрызгивалъ себя по уши и вообще причинялъ себ массу неудобствъ и ему, несомннно, было бы гораздо легче ходить иначе, но именно это и являлось причиною, почему Тоби такъ держался своей походки. Представьте себ, что этотъ маленькій, тщедушный старичокъ являлся настоящимъ исполиномъ по своимъ добрымъ намреніямъ и боле всего боялся, чтобы не стали говорить, что онъ даромъ беретъ свои деньги, крадетъ ихъ. Ему доставляло огромное удовольствіе думать, что онъ зарабатываетъ ихъ въ пот лица (онъ былъ слишкомъ бденъ, чтобы лишить себя этого удовольствія). Когда ему давали порученіе, хотя бы за самую ничтожную плату, или когда онъ несъ посылку, его бодрость, всегда, впрочемъ, ему присущая, удваивалась. Какъ только онъ пускался своею рысцою, онъ начиналъ окликать всхъ, идущихъ передъ нимъ посыльныхъ, увренный, что непремнно наскочитъ на нихъ и опрокинетъ. Онъ также не сомнвался, что въ состояніи нести всякій грузъ, хотя ему и не было случая испытывать себя.

Даже въ дождливые дни, когда онъ былъ вынужденъ выскакивать изъ своего угла, чтобы какъ нибудь только согрться, и тогда онъ бгалъ рысцою, оставляя за собою извилистую линію грязи. Какъ усердно старался онъ согрть дыханіемъ свои коченвшія руки и какъ потиралъ ихъ одну о другую. Он плохо были защищены отъ леденящаго мороза сренькими, изношенными шерстяными варежками, въ которыхъ только одинъ большой палецъ пользовался отдльнымъ помщеніемъ, а вс остальные ютились вмст. Выгнувъ впередъ колни, положивъ подъ мышки палку бжалъ Тоби, исполняя данное порученіе и точно также, когда торопился къ башн, во время перезвона колоколовъ.

Нсколько разъ въ день совершалъ онъ такую прогулку, такъ какъ онъ считалъ колокола друзьями и испытывалъ одинаковое наслажденіе, какъ слушать ихъ звонъ, такъ и смотрть на нихъ, представляя себ, чмъ ихъ приводили въ движеніе и какими молотами били по ихъ звучнымъ бокамъ. Быть можетъ, его неудержимое влеченіе къ нимъ объяснялось тмъ, что между ними и Тоби было много общаго. Во всякую погоду продолжали они висть на своей колокольн, не взирая ни на втеръ, ни на дождь, какъ и Тоби. Какъ и онъ, они видли только наружныя стны всхъ домовъ, не приближаясь никогда, какъ и онъ, къ яркому свту, виднвшемуся черезъ окна, къ дыму, вырывавшемуся черезъ трубы пылающихъ каминовъ. И они и онъ были лишены всякаго участія въ пользованіи вкусными вещами, которыя проносились черезъ ворота или ршетки кухонь поварамъ, приготовлявшимъ изъ нихъ соблазнительныя блюда; одинаково видли они сквозь окна множество движущихся фигуръ, то съ молодыми, красивыми и пріятными лицами, то наоборотъ. Хотя Тоби, часто, будучи на улиц незанятымъ, задумывался надо всмъ видннымъ имъ, онъ все таки, не лучше чмъ колокола, могъ дать себ отчетъ откуда он приходили, куда он шли, или, когда губы ихъ шевелились, относилось ли къ нему хоть одно ласковое слово, изъ всхъ, что ими говорились въ теченіе цлаго года!

Когда Тоби сталъ замчать, что привязывается къ колоколамъ, что первоначальное чувство простого любопытства, вызвавшее знакомство съ ними, превращается въ боле прочную и близкую связь, онъ, не будучи казуистомъ (что онъ, впрочемъ, и сознавалъ), не сталъ останавливаться на соображеніяхъ и причинахъ, приведшихъ его къ этому увлеченію, что могу подтвердить и я. Но тмъ не мене, я хочу сказать и говорю, что какъ физическія отправленія Тоби, какъ, напр., результаты дйствія пищеварительныхъ органовъ, достигались сами собою, благодаря ихъ сложной работ, о которой онъ не имлъ понятія и былъ бы крайне удивленъ, еслибы понялъ въ чемъ дло, такъ и его умственныя способности, безъ его вдома и воли, приводились въ движеніе цлою системою колесиковъ и пружинъ, и породили его привязанность къ колоколамъ.

Еслибы вмсто слова привязанность, я сказалъ бы любовь, то я бы не отказался и отъ этого слова, такъ какъ даже оно не было бы достаточнымъ для опредленія чувства Тоби; настолько оно было сложно. Въ своей простот онъ доходилъ до того, что придавать колоколамъ характеръ чего то необычайнаго и торжественнаго. Постоянно слыша ихъ и никогда не видя, онъ ихъ себ представлялъ чмъ то загадочнымъ; они находились такъ неимоврно высоко и такъ далеко отъ него, звонъ ихъ былъ полонъ такой мощной, такой глубокой мелодіи, что внушалъ ему какой то благоговйный трепетъ. Иногда, когда онъ взиралъ на темныя, стрльчатыя окна башни, онъ какъ бы ждалъ призыва, не колоколовъ, а существа, голосъ котораго звучалъ ему въ ихъ перезвон. Все это заставляло Тоби съ негодованіемъ отвергать дурную о нихъ молву, что они водятся съ нечистымъ; онъ считалъ непозволительнымъ допускать подобныя предположенія даже въ помыслахъ.

Словомъ, колокола эти постоянно занимали его слухъ, наполняли его мысли, всегда вызывая въ немъ чувство глубокаго благоговнія. Не разъ онъ, разинувъ ротъ, такъ впивался глазами въ колокольню, на которой они висли, что у него длались судороги въ ше и ему приходилось, къ обыкновеннымъ прогулкамъ рысцой, прибавить два, три лишнихъ конца, чтобы отходить свою шею.

Какъ разъ, когда въ одинъ изъ очень холодныхъ дней, онъ былъ занятъ этимъ лченіемъ, прозвучало двнадцать ударовъ колокола, оставляя за собою гулъ, напоминавшій жужжаніе исполинской пчелы, залетвшей внутрь колокольни.

— А, время обда! — произнесъ Тоби, продолжая рысцою огибать церковь и глубоко вздохнувъ. Носъ у него побагровлъ, вки были красны, онъ все мигалъ ими, поднимая плечи чуть не до ушей; ноги мерзли и начинали коченть. Очевидно, онъ замерзалъ.

— Да, да, время обда, — повторилъ Тоби, какъ при бокс, нанося правой рукавицей удары животу, будто наказывая его за то, что ему было такъ холодно.

— Ай, ай, ай! — продолжалъ онъ вздыхать, а затмъ нсколько шаговъ сдлалъ въ полномъ молчаніи.

— Это ничего! — вдругъ проговорилъ онъ… круто оборвавъ свои разсужденія и, остановившись, съ большою заботливостью и нкоторымъ безпокойствомъ сталъ ощупывать носъ отъ кончика до основанія. Пространство, по которому его пальцамъ приходилось двигаться, было невелико, въ виду мелкихъ размровъ его носа, почему онъ скоро и покончилъ съ этимъ дломъ.

— А я то думалъ, что его уже нтъ! — сказалъ онъ, вновь зашагавъ. — Къ счастью я ошибся! Хотя, конечно, я бы не имлъ основанія на него обижаться, еслибы онъ даже покинулъ меня; вдь въ дурную погоду его служба не изъ легкихъ и за свой трудъ онъ плохо вознаграждается, такъ какъ не нюхаетъ даже табака. Я ужъ не говорю о томъ, что въ лучшія минуты, когда онъ чувствуетъ пріятное благоуханіе, то это обыкновенно или запахъ чужихъ обдовъ или пекаренъ.

Эти размышленія заставили его вернуться къ мыслямъ, которыя онъ прервалъ своимъ безпокойствомъ о цлости носа.

— Ничего такъ аккуратно не повторяется ежедневно, — сказалъ онъ, — какъ наступленіе обденнаго часа и ничего нтъ мене врнаго, какъ появленіе самаго обда. Для меня потребовалось много времени, чтобы сдлать это открытіе. Хотлось бы мн знать, не слдовало ли бы уступить мое открытіе какому-нибудь господину для помщенія его въ газетахъ и объявленія въ Парламент?

Конечно, это была не иначе какъ шутка, потому что Тоби встряхнулъ головою, какъ бы порицая самого себя.

— Господи, — воскликнулъ онъ, — газеты вдь переполнены наблюденіями не лучше моего! Ну а Парламентъ? Вотъ вамъ газета прошлой недли, — сказалъ онъ, вынимая изъ кармана грязный, мятый листъ, — полная различныхъ замтокъ. И какихъ еще! Я, какъ и всякій, интересуюсь новостями, — добавилъ онъ медленно складывая газету, чтобы вновь положить ее въ карманъ, — но признаюсь, что теперь я почти съ отвращеніемъ отношусь къ газетамъ; мн прямо таки страшно читать ихъ! Я ршительно не понимаю, что будетъ съ нами, бдными людьми! Дай Богъ, чтобы съ Новымъ Годомъ намъ стало легче жить!

— Папа, гд ты тамъ? Папа! — раздался недалеко нжный голосъ.

Но Тоби не слышалъ его и продолжалъ бгать взадъ и впередъ, разговаривая какъ въ бреду, самъ съ собою.

— Мн кажется, — продолжалъ онъ, — что мы уже не способны ни быть хорошими, ни стремиться къ добру, ни длать добро. Я слишкомъ мало въ юности учился, чтобы сумть понять, являемся ли мы на землю съ извстными обязанностями и цлями или безъ всякихъ. Иногда мн кажется, что да; иногда, что нтъ, что мы являемся какими то самозванцами. Я временами до того сбиваюсь съ толку, что чувствую себя неспособнымъ связать двухъ мыслей; выяснить, есть ли въ насъ что-нибудь доброе, или мы рождаемся вс безусловно порочными. Кажется, что мы творимъ вещи ужасающія и причиняемъ окружающимъ массу страданій; вчно на насъ жалуются и всегда вс на сторож противъ насъ; такъ или иначе, но вс газеты переполнены статьями, касающимися исключительно насъ. Разв при такомъ положеніи вещей, стоитъ говорить о новомъ год? Я несу свой рокъ, какъ и многіе другіе; лучше даже многихъ, такъ какъ я силенъ какъ левъ, а такихъ людей не много найдется. Но, если предположить, что Новый Годъ дйствительно не про насъ, если мы дйствительно только безправно пришедшіе на землю — тогда что?