Чтение онлайн

– Может, расскажешь нам, что тебе приснилось?

Печка не растерялась:

– Да вот приснилось, что покупаю хлеб – и никакой очереди!

…Грузовик резко затормозил и остановился. Печка очнулась от воспоминаний, услышала:

– Эй, девчата, вылезай! До элеватора доехали, дальше добирайтесь сами.

Они с Тоней спрыгнули на землю, огляделись. Печку поразили не только сплошные развалины, сколько тишина и безлюдье. И вдруг где-то далеко послышался не то свист, не то вой. Он стремительно приближался, нарастал. Девушки бросились в разные стороны, упали на землю. Иечка еще не знала о звуковом эффекте неразорвавшейся бомбы, когда кажется, что она летит только на тебя, именно на тебя, и нет сил вынести этот пожирающий вой, и нет места, где бы ты мог укрыться от него. Раздался оглушительный взрыв, земля загудела и содрогнулась. Не помня себя, Иечка вскочила на ноги и побежала. Потом вспомнила о Тоне, остановилась, огляделась – ее нигде не было. Вновь бросилась бежать – не разбирая дороги, не узнавая улиц и домов, в отчаянье и шоке, падая при звуке летящих бомб. Бомбежка ненадолго стихла. Иечка была, видимо, где-то в центральной части города. У одного из разбитых домов отвалилась стена, и в комнате хорошо было видно чудом сохранившееся пианино. Это была ее мечта. Мечта, украденная войной.

Обессиленная, она уже не могла бежать, а еле брела. И все-таки к ночи успела добраться до дома. Как ни странно, поселок был еще цел. Мать не надеялась, что Иечка сможет прибежать домой сквозь непрекращающуюся бомбежку и пожары. Но дочка вот она, жива! Радости не было предела. А Иечка не могла даже радоваться – впервые за последний месяц она провалилась в сон, позабыв о войне.

Как и тысячи российских подростков, чей нежный возраст по времени совпал с безумными планами одного германского шизофреника, повзрослела Иечка очень рано. Для шестнадцатилетней девочки больше подошла бы школьная парта, чем горячий цех металлургического завода. Но, увы, выбора не было – судьба отвела ей роль старшей дочери в большой семье. Осенью сорок первого началась ее трудовая биография. В огромный цех «Красного Октября», где плавили сталь, Иечку приняли периметристкой – она должна была замерять температуру в плавильных печах. Ватник и валенки не спасали от холода – цех-то открытый, а за воротами мороз. Рабочая смена, как у всех, по двенадцать часов, то есть весь день либо всю ночь. От яркого пламени болели глаза, хотелось спать, а к концу смены она спотыкалась от усталости. Но бросить работу Иечка не могла: ведь только она приносила в дом зарплату и только ей давали рабочую, самую высокую – на восемьсот граммов – хлебную карточку.

Поздними вечерами встречал и провожал Иечку на работу соседский парень Михаил. Разве могла она тогда знать, что пройдут годы, десятилетия, а он всю оставшуюся жизнь будет рядом с нею. Михаил был из того самого поколения первых фронтовиков, которые ушли на передовую с выпускного вечера.

Однажды в ночную смену в полном бессилии Иечка присела, казалось, на минутку и задремала. Проснулась от озноба и боли – подняться не могла. Домой ее привезли на «скорой»: жестокая простуда и ревматизм уложили в постель на три месяца. Лишь по весне, в марте она стала подниматься, заново учиться ходить. Возвращаться в цех врачи не разрешили. Другое дело – в поле, в степь, на свежий воздух. Так и оказалась она в подсобном хозяйстве завода. Природный оптимизм, умение быстро находить подруг и друзей выручали Иечку во всех ситуациях. А порой – и прибавляли хлопот.

Директор хозяйства сразу приметил эту юную, но «дюже бедовую дивчину» со странным именем Иечка. Особенно после того, как она сагитировала всю молодежную компанию переправиться на плотах за Волгу печь картошку и как раз в тот вечер, когда намечалось комсомольское собрание. «Знаю, чье це дыо», – ругался директор. Но и работа горела у нее в руках. Так что тот же директор не мог не назвать ее в числе лучших, за что Иечка получила премию – талон на отрез крепдешина. Правда, получить его не удалось – помешали фашистские бомбы.

Война неумолимо приближалась к Сталинграду. Начались бомбежки. 23 августа все дома, улицы, дороги, парки, площади были практически уничтожены. Город превратился в груды тлеющих обломков, битого стекла, пепла. А жителям, все еще остававшимся в городе, никак не хотелось верить, что фашисты в любой момент могут появиться на пороге их дома. Эвакуироваться? В общем, никто этого не запрещал, и многие сталинградцы успели перебраться за Волгу. Но в то же время никто не способствовал больным, старым, многодетным – тем, кто не мог сделать этого самостоятельно. В конце же августа думать об эвакуации было поздно – Волга, ее переправы находились под постоянным прицельным огнем фашистской авиации.

Жители Северного поселка почти все оставались в городе. Иечка с матерью, как и все соседи, вырыли в огороде яму-блиндаж, накрыли ее бревнами, забросали землей – получилось что-то вроде бомбоубежища. При звуках воздушного налета весь поселок уходил под землю. Как-то перед очередной бомбежкой забежала к ним во двор женщина с сыном лет четырнадцати, попросилась укрыться в блиндаже – ее дом уже разбомбили. Идти им было некуда, и как-то так получилось, что стали эти чужие люди, тетя Маруся и Саша, Иечке и ее семье роднее родных, разделили с ними все тяготы последующих военных лет.

Сентябрь стоял теплый, летний. Ребятишки ходили добывать провизию, лазали по разбитым составам. С горы уже было видно немцев. 27 сентября они появились и в поселке. Утихла перестрелка, мать вылезла из блиндажа и увидела, что по их двору расхаживают немецкие солдаты. Кадка с солеными помидорами, стоявшая в сенях, была почти пуста. Видимо, не опасаясь перестрелки, солдаты закусывали свой шнапс трофейными соленьями. Иечка тогда еще не знала, что шнапс и соленые помидоры ставили вояк всех времен и народностей на общую политическую платформу. В щель блиндажа ей и сестрам было видно, как немец требует у матери продукты, называя «бутер» и «милк». Мать отвечала ему тоном, далеким от подобострастия, что доить ей некого, что из всей живности в доме только кот – она показала на пробегавшего мимо тощего котенка. Немец понял – осклабился, расхохотался. О чем он подумал в тот момент? Может быть, понял, что, разбив и раздавив город, он, захватчик, не смог заставить его жителей служить ему, видеть в нем господина.

Неподалеку от поселка в песчаном карьере били родники. Утром, взяв ведро, Иечка по привычке пошла за водой. Взбежала на горку и неожиданно наткнулась на автобус – грузили раненых немцев. Охранник с искаженным злобой лицом заорал на нее, схватился за автомат. Иечка не помнила, как повернулась, медленно пошла прочь. Она уже чувствовала спиной выстрел. Но фашист почему-то не выстрелил. Так же медленно добрела до дома и еще несколько часов не могла вымолвить ни слова. Господи, зачем эти нелюди пришли сюда, на ее землю? Что им надо от нее, от ее маленьких сестренок, что?

Фашисты велели жителям поселка убираться. В один день они превратились в беженцев. Иечка с матерью собрали девчат, дали каждой по узелку – на случай, если потеряется. Вместе с соседями, знакомыми потянулись по направлению к Федоровскому саду. Еще вчера и позавчера здесь шли бои. Обходили обгоревшие трупы, перешагивали через оторванные руки, ноги. Ночевали в степи. Через несколько дней дошли до Калача, переправились через Дон. В Нижнем Чиру фашисты устроили сортировочный лагерь, огородили его колючей проволокой. Молодых и здоровых – в одну сторону для отправки в Рейх, остальных – в другую. Мать покрыла Иечку платком, как казачку, до бровей, велела взять за руку четырехлетнюю Юлю, будто бы дочку. Помогло.

Так начался их путь под дулом автомата – путь длиною в год. Суровикино, Белая Калитва, станция Ахтырка Сумской области. Затем Котельва под Полтавой. Здесь несколько сотен оккупированных беженцев поселили в здании клуба. Прошел слух, что начальник сель-управы должен отправить в Германию по разнарядке шестьдесят молодых женщин и девушек. Своих, местных, посылать не хотелось. Да и зачем, если можно отправить каких-то пришлых сталинградцев? Иечка по всем статьям попадала в разряд дешевой рабочей силы для Германии. К счастью, и на этот раз помог случай, выручила ее другая сестра, Вера, неожиданно заболевшая тифом. Боясь распространения инфекции, чиновники оставили семью в покое. Но ненадолго.

Мать с тетей Марусей ездили на работу в соседний хутор, лущили кукурузу. Приносили домой кукурузные зерна, варили кашу. Иечка устроилась на работу на молокозавод – говорили, что оттуда не забирают в Германию. Появились новые подруги, друзья. Иечка уже хорошо говорила по-украински. Вечерами хохлушки пели задушевные песни, и она с удовольствием подпевала. С тех пор полюбила она украинские мелодии на всю жизнь.

Однажды воскресным утром появились в их доме чужие люди. Иечка испугалась, может, опять из сельуправы за ней? Оказалось, это сваты. Приметил приезжую певунью самый завидный жених Котель-вы – тракторист, сбежавший из армии. Услышала об этом Иечка – ну смеяться: милый, мне жених-то нужен, чтоб орденов во всю грудь! А у тебя что?