Чтение онлайн

– Может, больше. Подумали, что пропустили ворота, не заметили их в темноте. Повернули назад, и вот, – старшина виновато развел руками.

Как можно не заметить ворота, если тоннель заканчивается ими?! Упирается прямо в опущенную створку, через дыру в которой они проникли в бункер!

Дмитрий обернулся к Жилину:

– Все так и было?

Тот несколько раз нервно кивнул:

– Да. Только я не могу это объяснить.

– А я, кажется, могу, – неожиданно сказал Дмитрий и, повернувшись к Ольге, сказал: – Пора рассказать группе правду, товарищ майор. И если вас интересует мое мнение, это уже давно следовало сделать.

Ольга опешила.

– Что вы имеете в виду? Я удивлена рассказом старшины Кожевникова не меньше вашего.

– Тогда расскажите об истинном назначении бункера и о целях проводившихся здесь экспериментов!

Ему все известно. Пронзительный взгляд Дмитрия не оставлял сомнений. Но откуда?! Ольга попятилась назад, но тут же наткнулась на выросшего словно из-под земли Глухарева, хотя еще секунду назад старшего лейтенанта не было рядом.

– Я не понимаю, о чем вы говорите, – растерянно пробормотала она, по инерции еще продолжая защищаться. Но голос предательски дрожал, ноги стали ватными, а спину обдало ледяным холодом.

– Не понимаете? – переспросил Дмитрий. – Тогда, может быть, вам поможет вот это.

Он расстегнул клапан нагрудного кармана и достал из жилета сложенную вдвое ученическую тетрадь в темно-бордовой обложке.

– Что это?

Сердце пропустило очередной удар. Ольга вдруг поняла, что это за тетрадь, хотя никогда прежде не видела ее. Даже вспомнила фамилию офицера, оставившего в тетради свои записи.

– Дневник старшего лейтенанта Сморкалина, командира взвода охраны этого так называемого полигона, а в действительности секретного объекта под кодовым названием «Хрустальное небо», – словно приговор, объявил Дмитрий и, подойдя вплотную, вложил тетрадь в ее бессильно опустившиеся руки. – Читайте!

И она начала читать.

Боюсь, если я буду описывать все так подробно, мне просто не хватит места. Нам запрещено вести переписку и иметь при себе бумагу. Сразу по прибытии на объект, который работающие здесь сотрудники в разговорах между собой называют «Хрустально небо», майор Пригоров, бдительно следящий за соблюдением режима секретности, отобрал у нас все блокноты, авторучки и даже отдельные листки. Тетрадь, в которой я веду записи, я попросту выкрал у Шерстнева, будучи уверенным, что он не доложит о ее исчезновении командованию объекта, так как приказ сдать бумагу в равной степени касался и его.

Перехожу к главному. Уже на второй день я столкнулся с необъяснимым, хотя и не связал этот факт с находящимся на объекте иноземным существом. А случилось вот что. Рядовой Алымов, находясь в карауле, наступил на спираль режущей колючей проволоки. При этом он разрезал себе ботинок и ступню прямо до кости, и мне пришлось отправить его в лазарет. Уверен: еще не было случая, чтобы режущая кромка «егозы» вспорола подошву армейских берцев и нанесла столь глубокую рану. Позже я обратил внимание, что лезвия одноразового бритвенного станка, которым я пользовался уже три недели и давно собирался выбросить, с каждым днем становятся все острее. Дошло до того, что станок начал срезать щетину вместе с кожей, а любое неосторожное движение вызывало глубокий порез, и мне таки пришлось избавиться от бритвенного станка. Окончательно меня добил сержант Гасников, обнаруживший, что его штык-нож с легкостью перерубает тридцатимиллиметровый черенок деревянной швабры. По примеру Гасникова остальные солдаты проверили свои штык-ножи. Результат Гасникова никто превзойти не смог, но все без исключения отметили, что их клинки стали намного острее.

Следующий феномен произошел буквально на моих глазах. В тот день я командовал караулом, а майор Пригоров явился с проверкой. При нем младший сержант Тимофеев от волнения или по какой-то другой причине нарушил последовательность действий при перезарядке оружия и произвел случайный выстрел. При этом выпущенная им пуля пробила пулеулавливатель, внешнюю стену караульного помещения и унеслась в тайгу. Пораженный этим фактом, Пригоров повторил опыт, произведя второй выстрел в пулеулавливатель. Результат выстрела оказался тот же. Позже по распоряжению Пригорова и под его непосредственным контролем я со взводом отстрелял все выданные нам автоматы, каждый из которых во время стрельбы показал исключительную огневую мощь. При этом эффективность огня оказалась сопоставима, а по отдельным показателям даже выше, аналогичных характеристик крупнокалиберного пулемета. Никаких объяснений этому феномену Пригоров не дал, лишь приказал соблюдать максимальную осторожность при обращении с оружием.

Прилетевшая на объект на следующий день военврач Крайнова была более откровенна. Она сообщила, что улучшение характеристик оружия ученые связывают с исследуемым организмом, который даже после гибели каким-то образом благотворно влияет на окружающие предметы. На мой вопрос, уверена ли она, что существо мертво, Крайнова ответила, что это не вызывает сомнения, так как многочисленные опыты и эксперименты не выявили у него какой-либо биологической активности, за исключением слабых остаточных электротоков.

Не знаю, что обнаружили или, наоборот, не обнаружили ученые, но только эта тварь, организм, существо влияет не только на предметы, но и на людей. Я только никакие могу понять, почему этого никто не замечает. Началось с того, что двое часовых во время ночной смены пожаловались на невыносимые головные боли. Я заменил их другими караульными и отправил в лазарет, поставив в известность капитана Шерстнева, так как майор Пригоров в тот день отсутствовал на объекте. Уже через час больные вернулись обратно, заявив, что с ними все в порядке: боли прошли, и вообще они чувствуют себя превосходно. При этом оба солдата были подозрительно радостны и возбуждены. Я предположил, что это результат действия полученных ими медицинских препаратов, однако солдаты отрицали, что принимали какие-либо медикаменты.

Следующий случай переполошил весь взвод и не на шутку напугал меня. На утреннее построение не явились трое бойцов. Перепуганный дневальный сообщил мне, что они спят в своих кроватях и он не может их разбудить. В казарме я действительно обнаружил трех лежащих в кроватях солдат, которые выглядели, скорее, не как спящие, а как умершие. Бледная кожа, отсутствие дыхания и никакой реакции, когда я пытался привести их в чувство. Однако через минуту или около того все трое пришли в себя. При этом они не смогли объяснить, что с ними произошло, так как попросту не помнили этого. Я доложил о случившемся Пригорову и Шерстневу, но те не предприняли абсолютно никаких действий, будто ничего особенного и не произошло. Вероятно, они считают: раз очнувшиеся бойцы выглядят здоровыми, значит, с ними все в порядке. Но я уверен, что это не так.

Ночью я проверил казарму. Увиденное поразило меня. Треть, если не половина, бойцов находилась в невменяемом состоянии: одни лежали с широко открытыми глазами, но при этом ничего не видели вокруг, другие беззвучно шевелили губами, третьи конвульсивно дергались и выгибались на своих койках. Но самое жуткое то, что вызванный мною дневальный ничего этого не заметил. Я подвел его к кровати бьющегося в корчах бойца, а он только переводил с меня на солдата недоуменный взгляд.

Сейчас я думаю: может быть, дневальный только изображал недоумение. Но это значит… Я понятия не имею, что это значит.

Приходится писать урывками, так как я вынужден скрывать свое увлечение и от начальства, и от подчиненных. Мне даже пришлось сделать тайник под полом, куда я прячу свой дневник, который из желания выговориться превратился в потребность и даже обязанность. Без возможности записывать свои наблюдения я бы, наверное, сошел с ума. Порой мне кажется, что я на грани помешательства. Или уже за ней. С некоторых пор я стал замечать, что солдаты моего взвода как-то странно смотрят на меня. Это не страх, не подозрение, а что-то другое. Больше всего эти взгляды похожи на удивление. Они смотрят на меня так, будто всякий раз видят меня впервые. И еще одна вещь не дает мне покоя. Не знаю, как это лучше объяснить. Даже когда я отдаю простейший приказ, например поправить форму или подтянуть ремень, бойцы на секунду или на две задумываются и уходят в себя. Со стороны это выглядит так, будто они вспоминают, как это сделать… Опять нестерпимо болит голова. Это случается всякий раз, когда я беру в руки дневник. Придется прерваться.