Контраходцы
Шрифт:
Караколь, как он делал всегда, остановился на несколько мгновений. Он окинул одним взглядом орду, убаюканную словами, оценил, как глубока тишина, и подкинул в огонь горсть трав. Лица вокруг на мгновение осветились, потом рассказ возобновился:
— Но нам, конечно же, мало являть собой чудо жизни! Мало того, что наши кости защищает добрый мешок из кожи, который за нас дышит, и сердце в нем, которое бьется, не лопаясь на каждом ударе! На что же мы жалуемся? Да на то, что все кружится, что все слишком активно шевелится между бугорками, которые нас укрывают! И на что мы жаловались? На ветер, вы смотрите-ка, на медлительный ветерок, вялый и расслабленный, который веничком проходится по равнине и поднимает с нее немножко песочка... Не понимая, что этот самый ветер в начале начал был быстрее света! Чистой молнией! Нестерпимой. Будьте снисходительны к шквалам. Они ваши отец и мать. Никогда не забывайте, что этой твердой земли, которая под вашими ногами кажется такой надежной, прежде не было, и что это не дерзкий ветер потом пришел — нарушать спокойствие, будоражить ваши сны. Напротив, запомните и приучитесь хоть временами этим проникаться, что первым был ветер! И что земля — а с ней все то, что сегодня считается природным — соткано из порывов ветра! Движение творит материю! Поток возводит свои берега. Он создает камни, по которым струится! Рыба, уж поверьте, это всего лишь чуточка взбаламученной воды...
Сонливость, на которую вдобавок легло вино, понаделала темных брешей в полукруге слушателей вокруг костра. Однако среди груды валяющихся тел все же выпрямилось несколько побеспокоенных прохладой фигур, поблескивая в темноте глазами. Почти одновременно со мной, уловив непонятную паузу в речи Караколя, встали Голгот и Пьетро. Голгот выносил этот ломаный ритм хуже, чем кто-либо другой, и он нередко отвлекался от сказки посреди повествования, чтобы сходить размять ноги. Но этим вечером он был не в том настроении, чтобы позволить Караколю нести невесть что, поэтому при каждом пассаже он качал головой и бурчал, но не доходил до того, чтобы перебивать — вероятно, тоже был заинтригован, как и мы все, во что выльется карнавальная космогония нашего трубадура… Тем не менее, подавляемое раздражение, усиленное огненной водой, похоже, взяло верх. Голгот несколько раз пнул песчаный бугорок и, не дожидаясь, пока Караколь возобновит разглагольствования, потребовал:
— Ты горланишь, что все идет от ветра. Но откуда приходит этот ветер? Куда он идет?
— Он не приходит ниоткуда и не идет никуда, он проходит мимо… Его несет из центра космоса, он дует сквозь звезды и растекается поМлечному Пути!
— Что же тогда в Предельных Верховьях? Шлюха в чем мать родила вертит вентилятор? Здоровенная куча пустоты с воткнутой лопатой и табличкой «Копай!»?
— Ничего. Нет там ничего. Нет там Предельного Верховья. Нет никакого истока ветра. Земля не заканчивается. Нет начала ветра. Все течет, все продолжается...
— Ты точно придурок! — завопил крайне раздраженный Голгот и сердито швырнул в него горстью песка.
Но Караколь просто с улыбкой довольно прикрыл глаза. И продолжал свою трепотню под молчание забавляющихся крюков. Половину из нас опьянили сладости и алкоголь, так что прирожденный сказитель Караколь без труда удерживал наше внимание:
— Вы видите этот огонь? Эти куски камня, что защищают его? Ну так вот, их пронизывает та же самая жидкость, та же невидимая, скользящая вода, которая надувает корабельные паруса, унося наше терпение и наши мечты. Камень — это не что иное, как согнутый в кольцо огонь, покрытый темной коркой. А огонь, в свою очередь, порожден ветром, чудом его скорости, того, что он берет и связывает, того, что он сдвигает и что оставляет в покое, потому что никакой жизни — вслушайтесь в этот секрет – никакой жизни не суждено найти покоя формы и незыблемой опоры. Степ это знает: даже самшит тайком горит. Камни — если у кого хватит умения к ним присмотреться — вибрируют. Да, Талвег?
— Особенно под молотком!
— Они придерживают свои ветра на коротких поводках, чтобы те сновали да обволакивали, и хранили неизменной постоянную форму, которую выбрали себе камни. Какая борьба в каждом камне! Какое ужасное напряжение — чтобы не потечь, не расплыться водой, не загореться! Как тут выжить, скажите вы мне? Кто из людей не задохнется на этой земле, когда камни повсюду, из вредности, отбросив правила и приличия, загорятся? И тут и там, в этой котловинке, под деревьями, под нашими ногами! Ффффффьюиииить! И все же этот день придет. Может, и завтра. Мы все, от, к примеру, горса, до дворца в форме капли, мы так горды своими формами! Так прониклись своими фигурами, своими очертаниями, своими широкими плечами или кожей! Все это, однако, сделано из одной и той же плоти, в ней та же жизнь, тот же ветер! Это всего лишь чуть варьируются скорости, да различается плотность крупиц по бокам палитры компактности. Но всего важнее, конечно же, направление, результат сил, что сталкиваются внутри — ветер против ветра, врукопашную, союзники-соперники. И все! Машите флажками! Этого хватит. Из этого рождается весь универсум, во всем своем многообразии. Все многообразие, во всей своей универсальности... Но я отклонился, стал страшно далек, я блуждающий огонек, слов поток меня увлек!
? Вот именно, его понесло... Вот в чем он был непревзойденным.
— Слушайте внимательно: страх повсюду, он окружает вас. Страх бродит, страх правит: «Оставайся кем был, оставайся кем был», — шепчет он из своего укрытия под кожей. Потому что безумная птица Морфнюс прыгает по телам, шипя «Метаморфоза»! А потом ее песня, пришедшая с голубой земли, со скрипичного песка[18] с фанфарным сиропом, петляет-вихляет… «Деформируется форма, форматируется норма корма, течет течение, холодит огонь, небо сделано из хлеба, слушшшай…» — сипит птица. Не слушай страх, не слушай птицу! Потому что страх черты чертит, рисует да обводит, метит, делит, крутит листы, чтобы черт стал с той стороны черты. Но птица летит слишком быстро, страшит веселей изо всех щелей, кидает вас от женщины к психу, от зла к лиху, макает золото в лужу, всю жизнь вам рушит, и забирает душу...
) Караколь подымается и берется за кроморн[19]. Он начинает неистовой мелодией, затем смягчает ее и гармонизирует, снова усаживается, кажется, приходит в себя, и тихонько кладет свой инструмент, серьезно глядя на нас. Когда он снова заговаривает, его тон прост и прям:
— Не сдавайтесь на ограничения — ни кем стать, ни как и где спать. Мое ложе — на вольном воздухе.. Я выбираю сам свое вино, мои губы — моя виноградная лоза. Разделите участие в грехе жизни, и исчезайте! Не убегая, взяв бумеранг в мощную руку, готовы задать жару, не боясь принять кару. Не лезьте к тем, чьи дела вас не касаются, потому что далеки порой цвета, что составляют ваш герб.
Он подчеркивает последнюю паузу, его глаза устремлены на нас, словно ищут там невозможного эха, братского отклика, которого никто из нас не может предложить ему, в его мечтах — или ожиданиях. Он встает, и, ритмично чеканя каждый слог, заканчивает:
— Космос – вот мое пристанище.
IV
Отменная крепость костей
— Сов! Вставай, Сов!
) Я ворочаюсь в спальном мешке под звуки эоловой арфы, и даже не пытаюсь раскрыть глаз. Первый всплеск, он долго шуршит, мнет материю, неотступно, бурно, затем смягчается — сплошные ласки, дуновение ровно обволакивает, словно слоем ложится. Оно нарастает, второй всплеск, безудержный, почти трескучий. И спокойствие за ним, тело всасывает вперед. Затем третий всплеск — сильный, затем декрещендо, пока не остаются лишь переливы ноток бриза.
Это сламино, вторая форма ветра, в банальном варианте, известном как Мальвини, частом в дюнах, на пустошах и в холмистой местности. Его контрят между гребнями, в перерывах между всплесками, в три приема и без рывков. Я открыл глаза: день будет прекрасным. Остальные уже сложили навес и запаковали его. На остатках костра греются остатки чая, которые я проглатываю залпом, потому что крюки уже впряглись, Голгот скребет пузо, Караколь уже в строю, и орда, попросту говоря, ждет, пока ее писец займет место в Таране, чтобы выдвигаться.
— Вольный строй! Идем цепочкой!
Надо признать, что ветер не так быстр, и Гот абсолютно прав: нет смысла двигаться блоком и загораживать друг от друга пейзаж. Построившись в линию, мы быстро возвращаемся по долине, которая нас приютила, петляя между обросшими холмами, чтобы максимально использовать защиту от ветра. Мы проходим перевал, затем вторую долину, помельче и не такую занесенную песком, еще один перевальчик, а затем третью долину... Прошло пять недель после фурвента. Мы постепенно выбрались из песков, соляных равнин и барханов с их убийственными подъемами, и перешли в более приветливые края. Необъятная степь течет, спешит навстречу нам, как длинношерстные сурки, проскальзывающие мимо наших бедер...
? День хандры под сламино. Кориолис сегодня с самого утра отдалилась (моя прекрасная сука Трассы) — чтобы увиваться за кем? За Караколем. Я контрил вперед по прерии и в какой-то момент задумался о нашей маленькой банде психов. Странно. С каждым сезоном мы все больше перекрашиваемся в цвет того, что пересекаем. Мы собираем на себя обсевки скверно смолотых урожаев, пыль осыпающихся стен, исчезающих тропинок. Мы утираем с лиц влагу дождей, которые сверху больше не валятся, а стекают, словно горизонт обливает слезами наши щеки. Ветер нас будит, нас возбуждает, нас успокаивает, укачивает и умывает. Он кладет нам на лоб свою легкую руку, он дает нам пощечины и расквашивает носы, он к нам подлизывается и нас подлечивает. Никто в орде вам не скажет, что обожает ветер. Никто в орде вам не скажет обратного. Существуют миры (заявлял вчера Караколь), где ветер рождается и умирает. Приходит, исчезает. В свой день, в свой час. Если такой мир есть, там имеет смысл любить (или же не любить) ветер: можно посравнивать. Но здесь? Кто станет жаловаться, что в небе облака, а под ногами у нас земля? Потому что они были там всегда, что они есть и будут там всегда. Ветер есть, он тут. Так что я усек и заткнулся.