Чтение онлайн

За исключением небольшой кучки людей, относившихся к революции с враждебностью или с недоверием и тревогой, остальное население великой страны встретило революцию сочувственно и даже с радостью.

Легкость, с которой вся Россия отреклась от царя, в значительной степени объясняется утратой Николаем Вторым той популярности, которой еще пользовался его дед Александр Второй [23] .

Николай Второй не умел использовать ни одного благоприятного момента для поддержания своей популярности.

Не подлежит сомнению, что большинство рабочих, мирно направлявшихся к Зимнему дворцу 9 января 1905 года для представления царю своих жалоб и просьб, еще верило в то, что царь является высшим, нелицеприятным судьей по отношению ко всем своим подданным и что при непосредственном обращении к нему можно добиться справедливого решения.

Залпы на Дворцовой площади вконец разрушили эту веру.

В самом начале его царствования тяжелое впечатление на народ произвело пассивное, равнодушное отношение царя к Ходынской катастрофе [24] . Немедленно после коронации я побывал в подмосковной деревне, и разговоры, которые мне пришлось слышать от местных крестьян, явно свидетельствовали об этом тяжелом впечатлении. У меня самого, воспитанного в полном преклонении перед царской властью, возникали критические мысли.

Я был камер-пажом [25] во время коронационных торжеств и на следующий день после катастрофы временно исправлял службу при самом царе.

После парада на Ходынском поле командному персоналу был предложен завтрак в Петровском дворце, а после завтрака царь, сняв парадную форму, собирался ехать с женой в Кремль. В залах, где завтракал генералитет, еще шла уборка помещения, и, когда Николай Второй проходил через эти комнаты, его поразил непривычный для его глаз беспорядок. Он оглянулся на меня и с усмешкой произнес: «Здесь, кажется, мои генералы вторую Ходынку устроили…»

Когда я рано утром ехал в Петровский дворец, навстречу мне попались телеги, крытые брезентом, из-под которого торчали человеческие ноги – это везли трупы с Ходынского поля. Я вспомнил эти телеги, когда говорил царь, и его шутка показалась мне неуместной.

Ходынская катастрофа никак не отразилась на коронационных торжествах. Представитель китайского императора Ди-Хунг-Чанг [26] в беседе с министром Витте [27] говорил, что о ней не следовало бы и докладывать царю, в Китае они избегают сообщать богдыхану [28] неприятные известия. По-видимому, доклад не произвел большого впечатления на Николая Второго. Я видел его в день катастрофы на балу во Французском посольстве. Его настроение ничем не отличалось от обычного, я отметил только, что он в течение нескольких минут о чем-то серьезно говорил с генерал-губернатором Москвы вел. кн. Сергеем Александровичем [29] .

Между тем даже в нашей преданной престолу пажеской среде шли разговоры о том, что следовало бы царю приказать отслужить торжественную панихиду у Иверской часовни и самому прийти на нее пешком из Кремля, что следовало бы выдать пособия семьям всех погибших, следовало бы примерно наказать Сергея Александровича… нам казалось, что это укрепило бы престиж царской власти.

Вскоре после коронации Николай Второй оттолкнул от себя земскую общественность своими словами «бессмысленные мечтания», сказанными им в ответ на всеподданнейший адрес Тверского земства с самыми скромными либеральными пожеланиями.

Очевидцы приезда Александра Второго в Москву в 1877 году, когда он объявил о войне с турками, свидетельствуют об исключительном энтузиазме, который царь сумел вызвать на Кремлевской площади и в залах дворца.

Мне хорошо памятна бледная картина объявления Николаем Вторым войны с Японией в 1904 году.

Залы дворца были битком набиты офицерами Петербургского гарнизона в парадных формах, но обстановка была совершенно непохожа на обычные дворцовые торжества.

В те времена еще полагали, что войну следует сначала объявлять, а потом лишь начинать военные действия. Потому неожиданное нападение японцев на наш флот в Порт-Артурском рейде [30] называлось вероломным и возмущало всех. Официальной сдержанности, характерной на «высочайших выходах», не было и следа. Всюду шли шумные разговоры, слышались чуть ли не крики, бранили моряков, прозевавших неожиданную атаку, сообщали какие-то фантастические сведения о морском бое, который якобы шел в тот момент… все были наэлектризованы до крайности.

У меня в то время уже созрело решение ехать на войну, я еще накануне подавал рапорт о командировании меня в войска Приамурского округа. Теперь общее настроение охватило и меня, и я ждал чего-то особенного, что вот-вот царь энергичным жестом распахнет двери внутренних покоев, решительными шагами выйдет к собравшимся, громким голосом призовет нас покарать дерзкого врага…

Но вот медленно, как всегда, два придворных арапа распахнули двери, в них показался Николай Второй, с бледным лицом, под руку с матерью, за ними наследник, Михаил Александрович, под руку с царицей, дальше все члены царской семьи по старшинству… Шум в залах мгновенно стих, но царь не сказал ни слова, слышны были лишь постукивания о пол жезлов церемониймейстеров и их французские фразы, когда они расчищали путь для царского шествия… Меня точно холодной водой окатили: того взрыва энтузиазма, которого я так ждал, не произошло, и я знаю, что такое же расхолаживающее впечатление этот царский выход произвел на многих.

Как мала была популярность Николая Второго в войсках, показывает то, что даже его личный конвой отошел от него с необычайной легкостью: 2 марта в Государственную думу [31] явилась депутация от конвоя с требованием ареста офицеров, отказавшихся принимать участие в шествии к Таврическому дворцу.

Вообще говоря, о царе мало кто пожалел, но при всем единодушии в признании революции в различных кругах русского общества очень неодинаково расценивали ее значение и следствия.

Земельные собственники, представители крупной буржуазии, цензовая общественность, интеллигенция, находившаяся на службе капитала и промышленности, хотели видеть в результате революции лишь смену самодержавного царя на конституционного или, в крайнем случае, на президента республики. Других перемен они не хотели, хотя чувствовали, что без каких-то экономических жертв не обойтись. Представители финансового мира видели эти жертвы в помещичьей земле и надеялись, что при наличии этой жертвы им удастся сохранить свободное распоряжение капиталом. Понимали и помещики, что с землей придется расстаться, но все же питали надежду сохранить хоть часть и получить возмещение за забранную у них.

И те и другие ждали разрешения этих вопросов на предстоящем Учредительном собрании [32] , и буржуазные политические партии спешили приспособить старые программы к новым политическим условиям.

В то же время налицо был вопрос, разрешение которого не терпело отлагательства: вопрос о войне или мире.

Представители буржуазии и связанная с буржуазными кругами интеллигенция стояли за продолжение войны до победного конца.

Продолжение войны и победоносное ее завершение могли быть желательны для представителей крупного капитала, крупной промышленности и торговли, для многоземельных помещиков: победа могла принести им непосредственные материальные выгоды. Однако этот слой людей, материально заинтересованных в продолжении войны, был очень незначителен в России.

На это обстоятельство указывал и Ленин [33] , который в дни Всероссийского съезда Советов в июне 1917 года писал, что для разрешения вопроса о заключении мира надо прежде всего арестовать всего лишь 50–100 крупнейших капиталистов и опубликовать их доходы.

Мелкой буржуазии и связанной с буржуазными кругами интеллигенции, людям свободных профессий и чиновничеству война особых выгод не приносила. И тем не менее они в большинстве своем являлись сторонниками продолжения войны. Очень многие представители этих общественных кругов не только по набору, но и добровольно шли на фронт, подвергаясь лишениям и опасностям, которых в то время в тылу не было.