Чтение онлайн

Олег передал нам распоряжение старшины – все было до безобразия просто: в течение недели мы должны были грузить и переносить носилками строительный мусор от новой столовой до контейнера. Никто, кроме Олега, не понимал, как это вообще соотносится с нашим обучением в институте. Но стадное чувство и вселенская покорность советских детей сделали свое дело – мы пошли делать то, чему будет посвящена большая часть времени нашего нахождения в должности курсантов, а именно хозработы. Мы убивали самое драгоценное, что есть у человека, – время, из которого складывается жизнь. Сейчас я с ужасом думаю о том, что это было преступлением против себя и своей человеческой сущности, добровольным рабством.

К слову сказать, столовая, которую безуспешно строили мы и наши предшественники, так и осталась для начальства прекрасной мечтой, а для нас она оказалась каждодневной пыткой и, в редких случаях, убежищем, где можно было спрятаться от безумных идей Пэйна или просто немного поспать. Своей столовой у нас не было, как не было и своего спортзала, и своего тира, и прочих обязательных атрибутов нормального учебного заведения такого профиля, поэтому пользовались мы инфраструктурой ближайших организаций и предприятий.

Итак, мы начали трудиться на благо института, таская бесконечные носилки с мусором. Комичности ситуации добавляло то обстоятельство, что мимо нас, вдоль столовой проходили для сдачи оставшихся экзаменов те, у кого не было медали за окончание средней школы. Они шли в аккуратной чистой одежде, в отглаженных брючках и рубашках и смотрели на нас с завистью! Парадоксально, но они, еще свободные от дебильных обязательств люди, искренне завидовали нам, уже поступившим в институт, чумазым разнорабочим.

В составе первых десяти были только медалисты, большая часть из которых не заслуживает особенного внимания, кроме Андрюши Мороза, Головы и Женьки. Каждый из них оставил в моей памяти уникальный след, образ каждого до сих пор перед глазами, и время от времени я узнаю их в тех людях, с которыми встречаюсь в своей совершенно другой, взрослой жизни.

Андрей приехал из районного центра, из далекого поселка, но обладал широким кругозором, при этом не боялся тяжелой работы и в целом был неплохим компанейским парнем всего лишь с тремя недостатками: он был жаден, зубрил все, что нужно и совсем не нужно, перед учебными занятиями и страдал мукофагией. Точнее, он-то как раз не страдал, а страдали мы – свидетели проявления его ужасной привычки.

Я не помню, чтобы кто-то называл его по имени, всегда только Голова – среднего роста, квадратный, с широкой шеей и плечами, неповоротливый мужик двадцати двух лет. Не парень, не юноша, не молодой человек, а мужик, такой, знаете, в тельнике, фуфайке и ушанке с развалившимися по сторонам ушами. Как он поступил, никто не знает, также загадкой осталась сказочная история получения им школьной медали за отличие в учебе. Он довольно быстро освоил роль нашего старшего товарища и практически сразу был назначен командиром одного из отделений.

Ему было 16 лет, он оказался самым младшим на курсе, очень скромный, порядочный парень, в силу своего прекрасного домашнего воспитания и спокойного характера, отзывчивый, трудолюбивый. Он был всегда и во всем образцово-показательный курсант, всегда подтянутый, опрятный, хорошо учился, никогда не включал заднюю, когда нужно было драться. Практически сразу мы вместе отобрались в сборную института по легкой атлетике, тренировались и выступали на соревнованиях. Если я мог выбрать, с кем из взвода идти в наряд, я всегда звал его. Он был из тех, с кем «можно идти в разведку». Когда за неделю до выпуска он разбился на машине, возвращаясь рано утром из увольнения, я, как и многие, кто его хорошо знал, с горечью и обидой смотрел, как закапывают его гроб. Я не мог поверить, что так бывает, что хороший человек, не успевший ничего в этой жизни, без причины исчез. Гораздо позже, когда «привык» хоронить близких и знакомых, я постепенно осознал, что нет никакой справедливости и Божий промысел – душевная сказка для успокоения обреченных и страдающих. Женька не был другом, он был близким, таким, как почти все мои одновзводники, с которыми я пережил два самых главных года своей жизни.

Август 98-го выдался жарким. Открытые окна в помещениях казармы не спасали, выданная нам на время КМБ поношенная форменная одежда, «снятая с мертвого дембеля», больше походила на брезентовую от пота и проступившей соли робу непонятного пепельно-серого цвета, ранняя утренняя прохлада и вечно ледяная вода в коллективном умывальнике были единственными источниками свежести. Вообще, эти две недели так называемого курса молодого бойца представляли собой комплекс изощренных издевательств, лишенных здравого смысла и совершенно не связанных с будущей учебой и тем более профессией сотрудника правоохранительных органов. Единственная цель КМБ – сломить волю вчерашних школьников, перемешать их в серую податливую массу и вылепить из нее то, что захочется командному составу, играя на самых простых и жизненно важных инстинктах, человеческих слабостях и эмоциях. Убрать из человека личность, сразу, быстро и желательно безвозвратно.

Всех поступивших разделили на три взвода по направлениям подготовки: участковые, опера, следаки. Общая численность курса составляла порядка восьмидесяти человек, в третий следственный взвод поместили два отделения девушек и девять парней. Девушки находились в казарме только на КМБ и еще один раз в период обучения их «закрывали» на казарму в качестве наказания за какой-то залет, но их нахождение в расположении привело к ночному штурму кубриков, и руководство приняло решение отказаться от идеи нашего совместного проживания. Девушки убывали после учебы вечером домой и возвращались к утреннему построению.

«Кууууурс, подъеооооом!» – эти два слова, как набат, раскатисто звучали в ушах каждое утро и зачастую ночью во время тревоги. Каждый дневальный кричал по-своему, это был не просто крик, а его ритуал, его бенефис, его клич – особенная интонация, особенное эхо, отзывавшееся в самом сердце даже глубоко спящего курсанта, отражалось от оконных стекол мерзким дребезжанием. Второй дневальный свободной смены энергично прохаживался вдоль свежевымытой взлетки, распахивал двери всех кубриков настежь, впуская внутрь утренний воздух и дублируя команду подъем. «Построение на плацу через… пять минуууууут! Фоооорма одежды номер двааааа!» А затем движения, отработанные до автоматизма, – одеяло от себя на спинку кровати, ноги вниз, форма слева на табурете, обулся и ты уже идешь, еще толком ничего не видишь, но уже идешь, потому что в ушах – «Построение на плацу через… три минуты!». Три минуты – это много, ты знаешь, что есть минута на туалет, минута на два пролета лестницы и крыльцо, и минута на поиск своего места в строю. Три минуты – много, я осознал это в полной мере за две недели КМБ. Три минуты сна – бесконечно много, три минуты с сигаретой в курилке бесценны. Но только не для выпускника школы, который еще месяц назад не имел привычки носить часы.

«Становиииииись!»

«Равняяяяяйся!»

«Смиррррно!»

Каждое утро про себя я повторял одно и то же раз за разом: «Боже, если ты есть, дай мне сил все это выдержать! Просто нужно потерпеть, немного потерпеть! Немного…» А на самом деле много, очень много. Я вот думаю, что нас заставляло это все переносить? Кроме как врожденным долготерпением не могу себе это поведение объяснить. Все-таки есть такая черта в русском человеке – терпеливость, дремучая, как непроходимый лес, твердолобая терпеливость. Хорошая черта или нет, сложно сказать, но тогда мне это помогло, а еще помогала мысль о том, что кому-то сейчас еще хуже, тому, кто не поступил в институт, а пошел служить срочную в армию или, того хлеще, на Северный флот, стеречь арктические рубежи нашей необъятной.

«Товарищи курсанты! Это ваша постель, это шедевр инженерной мысли, это совершенная модель малой архитектурной формы, это ваша обитель, ваша зона ежедневной ответственности, осквернение которой в дневное время любой частью тела подобно смертному греху! Запомните! Главное – это подматрасник, от его упругого натяжения по четырем углам зависит ваша судьба на ближайшие два года!» – Артур объяснял доходчиво, последовательно демонстрируя идеальную заправку кровати, стоя на взлетке так, будто он был экскурсоводом краеведческого музея. Артур – это наш комвзвода на время КМБ, старлей с опытом службы в кремлевском полку и поставленной для главного в стране почетного караула растяжкой ног с вывернутыми донельзя коленными суставами. Строевой шаг в его исполнении был безупречен.