Чтение онлайн

Кровать с металлической скрипучей решеткой стала первым дебильным тренажером долготерпения и одновременно причиной бесконечных отказов в увольнении за пределы института для многих из нас. Обязательным атрибутом качественной заправки служил кантик – внешняя угловая кромка шерстяного одеяла, нужная кондиция для которой достигалась с помощью «лыж» и энергичных движений кистей рук. Однако у каждого курсового офицера было свое представление о том, что такое угол в 90 градусов, поэтому кровать перестилалась бесконечное количество раз круглосуточно. Через несколько месяцев я и мой боевой товарищ Мигель получили от родственников в качестве материальной помощи два сбитых под размер кровати деревянных щита, которые кардинально решили проблему подматрасника и болей в пояснице от сна в позе оглобли.

Постоянные подъемы-отбои в ночное время; эвакуации при «пожаре» с выносом на плац ВСЕГО (вплоть до тумбочки дневального), что представляло, по мнению Пэйна, ценность для родины и отечества; марш-броски по проспекту Щорса и окрестностям с голым торсом и (или) в противогазе и многие другие публичные, систематические издевательства такого рода не заслуживают особенного внимания читателя, в силу своей дремучей примитивности и рефлекторной повторяемости уже ко второй неделе КМБ. Но были и нюансы. Мой первый и последний суточный наряд по курсу в качестве дневального оказался чем-то вроде инициации в секте почитателей макаронного божества.

Помню, как я стоял на посту дневального в свою смену. Стоял идеально, как гитарная струна. Даже когда никто не видел меня, я стоял будто у могилы неизвестному солдату в Александровском саду Кремля. И даже ночью я стоял как охотничья собака на болоте, подгибая поочередно то одну, то другую ногу, изредка опираясь о стену пятой точкой. Моя смена была такой бесконечной, что я забыл, который час. «Четыре» – подумал я и не ошибся, настенные часы показывали ровно четыре утра – стояла тишина, и только крики птиц за окном и пещерные отзвуки храпа курсантов заставляли вздрагивать. Как только я решил, что можно присесть на корточки и тихонько подремать, в этот самый блаженный миг предвкушения желанного сна и одиночества, из кабинета начальника факультета выскочил командир взвода, капитан СОБРа Витя Радько.

Витя отличался от остальных курсовых, да и всех других окружающих нас офицеров – он был какой-то настоящий, эдакий офицер СОБРа из фильма Невзорова «Чистилище». Нужно сказать, что он был реальным участником событий в Чечне на площади «Минутка», получил контузию и остался при этом в ладах со своим рассудком. Начиная с 10 ноября 1998 года и вплоть до выпуска я, Серега Горбатых и Денис Гоненыч постоянно участвовали в алколекциях капитана Радько. Я только сейчас отчетливо понимаю, что он был истинным представителем настоящих офицеров той поры – немногословный, скромный, сильный и добрый, всегда подтянут и готов действовать. После того, как фактически разогнали РУБОПы и СОБРы, он еще долгие годы не мог найти себя на профессиональном поприще.

– Не спишь, боец? – спросил Витя.

– Никак нет, тащ капитан! – отрапортовал я, вытянувшись по стойке смирно.

– Молоток! Я думал, спит наряд! А вы ничего, держитесь! – как обычно спокойно сказал он и скрылся за дверью кабинета.

Через десять минут он вернулся и поставил передо мной на тумбочку дневального стакан горячего чая и положил три конфеты «РотФронт».

– Нормально все будет! Не переживай! – подбодрил Витя и удалился теперь уже до самого подъема.

А я и не переживал особо, до тех пор, пока не получил команду дежурного – вычистить все писсуары и очки после убытия личного состава на занятия. А восемьдесят человек личного состава на пять писсуаров и столько же чаш Генуя – это, я вам доложу, тот еще свинарник. Но приказ есть приказ, и я их чистил. О! Я чистил их с особым усердием, как будто от этого зависела судьба рода человеческого. Не знаю, откуда это возникло во мне, я прежде был брезгливым парнем, но все-таки с советским дворовым детством и воспитанием. Отпидорив санузел до блестящего состояния, я получил благодарность от Пэйна, которому как нельзя кстати приспичило посетить «музей моей трудовой славы» по малой нужде, и назначение командиром второго отделения второго взвода. Это был мой последний наряд на службу в качестве дневального.

Самая большая ценность для курсанта – это не отпуск или суточное увольнение и даже не досрочная сдача сессии. Самая большая ценность – это побыть с самим собой наедине и не во время сна. Неважно, что ты делаешь, – составляешь витраж для окон столовой, которая никогда не построится, или просто куришь в курилке, главное – побыть одному; такую роскошь курсант мог позволить себе крайне редко. Постоянно вокруг тебя одни и те же персонажи. Порой казалось, что ты участник бесконечного представления какого-то цирка жертв Компрачикоса.

Как даже самая мелкопоместная власть меняет человека? Казалось бы, ответ очевиден: портит она человека, портит, как ни крути. А с другой стороны, смотря какая власть: вот власть над 400 курсантами – это то же самое, что власть над одним отделением курсантов? Выходит, что нет, и дело даже не в количестве подчиненных, дело в том, насколько внимательно и близко ты знакомишься с условиями их жизни и службы. Живешь ты среди них: ешь, спишь, учишься, борешься с маразмом курсовых офицеров, сопереживаешь горю и делишь радость, все делаешь вместе – не отделяешь себя от них, не превозносишь, и власть твоя не для тебя получается, а для удобства твоих товарищей по службе – просто одному ходить по кабинетам и представлять общие интересы отделения удобнее, и все. А вот, если у тебя 200 или 400 курсантов, тут в проблемы каждого не вникнешь, тут нужно уметь подбирать и слушать младших командиров, но и самому существовать в тех же условиях, что и личный состав. Тогда основанием такой власти будут общий интерес, общее стремление сделать вокруг себя хорошо, и задачи по службе решаться станут однозначно лучше. В противном случае появляется та самая медная труба, через которую выдувается из командира человечье. В силу воспитания или каких-то врожденных качеств, я не знаю, но просыпается это убогое псевдовеличие, и не человек уже перед тобой, на служение которого государство и народ надеется, а курсанты в нем отца-командира видят. Нет! Перед тобой Федор Михайлович Крузенштерн – человек и пароход. Смотрит он на тебя или, точнее, сквозь тебя и в упор не видит. Марианская впадина – меньшей глубины, чем складки на его напряженной физиономии. Я встречал много таких руководителей, но это случилось гораздо позже, а в нашем цирке их было двое – Пэйн и Кравец.

Все тяготы и лишения, которые сопровождали КМБ, переносились нами стоически, на голом энтузиазме и вере в светлое будущее, однако были в этом курсе молодого бойца два обстоятельства, которые можно отнести скорее к плюсам, чем к минусам.

Во-первых, с окружающих людей, как и с тебя самого, практически сразу слетала пелена всего наносного, укрывающая истинную сущность. Уже не нужно было ничего объяснять: конкретные поступки и поведение в целом характеризовали твою личность, одновременно определяя положение в курсантском микромире. Наверное, так во время войны обостряется восприятие двух простых категорий – свой и чужой.

Во-вторых, большинство человеческих качеств и эмоций, таких как радость и злость, мелочная жадность и отзывчивость, ощущались как никогда остро. Ответная реакция на любое поведение в твой адрес была также доходчива и абсолютно ясна. Если мы смеялись, то до потери сознания, если сопереживали, то от всего сердца.

Подобных эпизодов в то время возникало много, но персики запомнились как-то особенно.

Бесконечные подъемы-отбои стали таким же обычным делом, как массовый просмотр программы «Время» в субботний вечер, сидя на табуретках, на взлетке, в составе курса. Но вот угадать время поступления команды «Подъем» было невозможно, так как зависело это напрямую от возникновения припадка тревоги у Пэйна или кого-то из других курсовых офицеров.

Для полноты картины нужно заметить, что растущим организмам курсантов в условиях тотального запрета на все, кроме дерьма из столовой в установленное для кормления время, катастрофически не хватало еды, и каждый решал этот вопрос по-своему: кто-то делил то, что ему удалось заныкать, между всеми, кто жил в кубрике, а кто-то поступал иначе.

В начале двенадцатого ночи мы не спали. Это было вполне нормально: масса впечатлений за день плюс голод заставляли нас болтать на бесконечные «актуальные» темы до тех пор, пока сон не заберет всех нас или кто-нибудь из участников беседы не произнесет сакральное – «Ладно, заебали! Жрать нечего, давайте спать!». Так произошло бы и в этот раз, но как всегда внезапно раздалось раскатистое – «Куууууурс, подъем! Форма одежды номер два! Становииись!». Дальше все как обычно, встали, построились, постояли пять минут. Получили команду «Отбой», отбились и, затаившись, лежим. А качество «отбоя» проверялось тщательно: несколько курсовых офицеров ходили по кубрикам и минут пятнадцать смотрели, как мы «отбиты», есть ли скрипы коек, насколько аккуратно стоят тапочки, уложена ли форма на табурет, куда смотрит козырек форменной кепки. Иногда с любого курсанта внезапно срывалось одеяло, чтобы проверить, не лежит ли там этот сраный умник, победивший систему, уже в форменных штанах, готовый к экстренному построению.

Так и в тот раз в нашем кубрике появился кто-то из курсовых, прошелся медленно, скрипя берцами, жадным взором охватывая все вокруг. Возле окна у противоположных стен стояли кровати старшего сержанта Володарского и курсанта Моргуненко. Отточенным, стремительным, резким движением одеяло было сорвано с кровати последнего. То, что увидел в следующее мгновение офицер, находилось очень далеко от здравого смысла и наверняка нанесло ему психологическую травму. На кровати смиренно, в линейку лежал курсант Моргуненко, трусы которого в районе причинного места округлялись двумя холмами размером с теннисный мяч. «Воспаление» гениталий никак не попадало в предустановленный ассоциативный ряд курсового офицера, и он пригласил для идентификации увиденного старшего сержанта Володарского. И вот уже вдвоем они созерцают эту аномалию. Через пару минут оцепенения офицер задал главный вопрос: «Товарищ курсант! Что с вами?» Моргуненко запустил руку в трусы, вытащил содержимое и произнес: «Персики, товарищ старший лейтенант…»