Чтение онлайн

— Я нашёл её… Когда у нас был урок про траву…

— Урок про траву?

— Да… Можно, она со мной останется?.. Я видел… В поезде видел… У них у всех есть… — голодный, затравленный взгляд.

Этот взгляд почему-то раздражал профессора.

— Оставляйте, только не надо приносить её сюда! Не превращайте мой класс в совятню!

Карл хотел объяснить, что Рабэ не сова, но решил промолчать.

Оставшиеся фамилии профессор назвал быстро, почти не глядя на учеников. Потом стал рассказывать о своём предмете. Карла порадовало то, что здесь не нужно использовать палочку. У него и пера-то не было, какая уж палочка!..

Вдруг профессор начал задавать мальчику по фамилии Поттер странные вопросы. Карл ничего не понимал. Поттер, видимо, тоже. Девочка за первой партой отчаянно тянула руку, но профессор её не замечал. Потом, рассердившись, он стал сам диктовать ответы. Ученики заскрипели перьями.

— А вас мои слова, похоже, не заинтересовали? — прервал своё объяснение профессор, и Карл с ужасом понял, что он обращается к нему. — Где ваша бумага, перо? Или вы надеетесь на свою гениальную память?

Карл посмотрел на руку, но этому преподавателю врать почему-то не хотелось.

— У меня нет, сэр, — ответил он, глядя в парту.

— Чего нет?

— Ничего…

Класс на мгновение замер. Может, представлял, что это значит — когда у тебя ничего нет. А может, предвкушал, как профессор сейчас отделает этого маленького уродца.

Профессор подошёл к одному из шкафов, достал несколько листов, перо, чернила и поставил на парту перед Карлом.

— Надеюсь, писать вы умеете? — сказал он, потом вернулся за свой стол.

Вслед ему пронеслось тихое: «Ну, конечно, он же из Слизерина!..»

Профессор продолжил объяснение, потом заставил их варить какой-то странный суп. У толстого мальчика «не-из-Слизерина» суп убежал. Профессор накричал на толстого мальчика, потом на Поттера. Снял баллы с какого-то Гриффиндора.

Когда урок, наконец, закончился, Карл сложил бумаги и посмотрел на перо с чернильницей. Нужно их, наверное, отдать. Он повернулся к полке, откуда профессор достал эти вещи. Полка находилась слишком высоко, ему не достать. Тогда придётся…

Подождав, пока все выйдут из класса, Карл осторожно посадил Рабэ на исписанные неровным почерком листы и подошёл к столу профессора.

— Извините… я… я хотел вернуть…

Профессор молча взял перо и чернильницу, потом сказал тихим, строгим голосом:

— Постарайтесь сделать так, чтобы мне не пришлось снимать баллы с собственного факультета.

Карл опустил глаза, вернулся к своей парте, забрал бумагу и Рабэ и пошёл в коридор. Не глядя по сторонам, он брёл то вниз, то вверх по лестницам, пока кто-то не схватил его за капюшон мантии и не толкнул в комнату. Там было темно. Он слышал только злое дыхание и чувствовал кулаки на своём лице и груди, потом кулаки сменились подошвами ботинок. Карл пытался заслонить Рабэ, но в темноте было трудно понять, где он сам, где воронёнок, а где другие. Когда во рту не осталось ничего, кроме вкуса крови, кто-то наклонился к нему и вежливый, тягучий, как карамель, голос произнёс:

— Если ещё раз опозоришь наш факультет, живым отсюда не выйдешь, понял?

Карл хотел ответить, но чья-то рука так сильно схватила его за волосы, что из глаз брызнули слёзы. Рука резко отпустила его, он упал на пол.

Они ушли, оставив за собой неплотно закрытую дверь. В щель пробивался холодный зелёный свет ламп… На свету всё выглядит иначе. Всё словно надевает маску, чтобы казаться добрее, красивее, умнее, счастливее. В темноте всё становится таким, как есть…

В госпитале его поили горькой жидкостью, от которой тело начинало болеть ещё сильнее. Несколько раз приходили преподаватели, спрашивали, что случилось. Карл отвечал всем одинаково: «Упал с лестницы». Эти слова их устраивали. Взрослых часто устраивает ложь.

Несмотря на горечь, а может, именно благодаря ней, лекарство оказалось действенным. На следующий день Карл уже мог ходить, а вечером медсестра сообщила, что он здоров. У мальчика имелись некоторые сомнения на этот счёт — всё-таки кости за один день не срастаются — но ей, конечно, было виднее.

Рабэ тоже починили: теперь он не вздрагивал, когда прикасались к его неестественно вывернутому левому крылу. Воронёнок даже мог летать, невысоко и недолго — от стола до плеча Карла. В полёте он напоминал неправильно собранного воздушного змея, неровными толчками стремящегося в небо, но в конце неизменно падающего вниз. «Радуйся, что тебя удалось вылечить!» — сказала Карлу медсестра, когда он спросил, сможет ли Рабэ когда-нибудь летать по-настоящему.

Вечером в комнате, куда их поселили, Карл смотрел на воронёнка, пытаясь отгадать его мысли. Жалел ли Рабэ, что пошёл с ним?.. Но Рабэ не отвечал, он спал…

Комната Карла оказалась не кладовкой. Кроме него, здесь жили три мальчика, одна кровать оставалась пустой. Все трое не разговаривали с ним и вообще старались делать вид, что ни Карла, ни его уродливой вороны рядом нет.

Шло время, а новый дом продолжал оставаться для него чужим. Каждое утро он видел сотни счастливых, радостных лиц. Каждое лицо будто спрашивало: «А ты почему несчастен? Чего тебе ещё хочется?» Если бы он стал перечислять всё, чего ему хотелось в течение этих одиннадцати лет, список получился бы таким длинным, что им не хватило бы жизни прочитать его. Да, скорее всего, они бы и не стали читать…

Иногда у Карла появлялось ощущение, словно его бросили в озеро, а как плавать, не объяснили. Все другие умели это, а он нет. Но преподаватели продолжали рассказывать, как превращать иголки в спички, как ухаживать за грибами, как Урик Странный смог победить Эмерика Злого, как движутся планеты в далёком холодном небе… И Карл, словно попугай, повторял и повторял непонятные слова. В приюте, когда начиналась бессонница, он принимался считать звёзды, теперь произносил странные фразы — просто чтобы заснуть. Но, к удивлению мальчика, когда уже почти все с лёгкостью превращали спички в игольчатых дикобразов, на кончике его спички тоже появилось что-то серебристое. Наверное, бедной спичке надоело слушать эту дребедень, вот она с тоски и начала превращаться в иголку.

Преподаватели ставили ему минимально достаточное количество баллов и говорили, что нужно больше заниматься самому. Других школьников часто оставляли после уроков, его не оставили ни разу. Зачем?.. Всё равно ничего не выйдет… Он знал, знал с самого начала…

Неспособный освоить школьные дисциплины, Карл постепенно учился искусству не замечать. Не замечать взгляды, предметы, время, других, даже себя… У него это неплохо получалось. И только взгляд профессора Снейпа забыть было трудно. Взгляд, полный какого-то болезненного отвращения. Карл, понимал, почему профессор смотрел на него так. Когда другие преподаватели, вздыхая, ставили ему, студенту Слизерина, «минимально достаточное» количество баллов, они считали, что делают доброе дело. Когда профессор Снейп ставил такую оценку своему студенту, он совершал подлость.