Чтение онлайн

– У меня есть подходящее помещение, - предложил Шварц.
– Даже окна не имеет, но там сухо и стоит удобный топчан. Господин Воробьев может подтвердить.

Архаров задумался. Отсутствие окна - это бы неплохо, потому что недоросль, коли ему приспичит, может сдуру выставиться в окошко и орать благим матом на всю Пречистенку, привлекая ненужное внимание. Архарову сие ни к чему. Но рано или поздно его придется выпускать. Пожелает ли он помогать в розыске после длительного сидения в подвалах Лубянки?

– Николаша, вот оно!… - вдруг закричал Левушка.
– Я же говорил, говорил же я!

И подскочил, тыча пальцем в показания.

– Ты прочитай, Тучков.

– Черт с тобой! Вот! «И еще спрашивал вышепоименованный Куравлев, не проходит ли по канцелярским бумагам покража броши жемчужной, видом как букет лилий, двух с половиной вершков в высоту, и я ему сказал, что не слыхано…»

– Варвара Пухова!

– Варвара Пухова! Все одно с одним увязалось! И доктор этот бедный!… Я же говорил - с этим побегом дело нечисто! Доктор что-то проведал про этих мазуриков! И они боялись, что нам расскажет! Я же говорил!

На самом деле Левушка полагал, что один из четырех женихов, а то и некто пятый, увез девушку в Санкт-Петербург, но сейчас честно не помнил собственных слов.

– Хорошо, говорил, только сделай милость, помолчи немного, - сказал Архаров.
– Карл Иванович, ты знал, чем именно эти дела связаны между собой? Ведь знал - иначе не принес бы показания, да еще чуть ли не ночью.

– Я тщательно делаю то, к чему меня обязывает служба, - сказал Шварц.
– И писарь был допрошен с применением всех разумных способов вызнавания правды. Если вы, сударь, заметили, он еще много чего наговорил. Я полагал, что в этом потоке правды может обнаружиться нечто, полезное для вас, и, как видите, не ошибся.

– Да уж, поток правды… Табакерка с солитером там не всплывала?

Левушка опять углубился в чтение.

– Противник у нас - врагу не пожелаешь. Хорошо, господин де Сартин предупредил. Ну что же - переходим на военное положение. Никодимка!

Камердинер возник, хотя не сразу.

– Ты сейчас возьмешь мою карету, съездишь за архаровцами, привезешь сюда. Здесь пока поживут, места хватит всем. Мне нужны Федор, Тимофей, Костемаров, Ивановы, Клаварош… Ну, ты понимаешь. Все наши.

Он имел в виду - те самые первые архаровцы, которых он нечаянно привел в полицию осенью семьдесят первого. И знал же, что прочие полицейские честны, верны, деятельны, а выбрал этих - самых что ни на есть своих. Вот разве что Ивановы в мортусах не состояли. Но Ивановых привел Тимофей. Стало быть - отнюдь не ангелы… Вот их-то и надо…

Да и странно было бы вообразить ангелов, которые собираются выследить и взять с поличным шайку заезжих карточных шулеров.

Архаров даже не пытался.

– Ты, черная душа, тоже оставайся, - сказал он Шварцу.
– Комнату во флигеле дам.

– Нет, Николай Петрович. Мне ничто не угрожает.

Он настолько был уверен, что никто не посмеет к нему и пальцем прикоснуться, что Архаров даже не нашелся, что возразить. Тем не менее Никодимке было велено довезти Шварца до Никольской, где он квартировал, единственно по причине плохой погоды и ради скорости.

Они отбыли, а Архаров сел боком на подоконник и крепко задумался.

Дунька, несмотря на головокружительную карьеру, все еще в глубине души считала себя девкой из Зарядья, которую Марфа по внезапному вдохновению решила определить в театральный мир.

А в театральном мире царила презабавная катавасия, которой Дунька по своей безграмотности и малой любви к изящным искусствам оценить попросту не могла. Началась она за год до чумного бунта - насмерть сцепились московский главнокомандующий граф Салтыков, столь бесславно завершивший свою карьеру бегством из зачумленного города, и драматург Александр Петрович Сумароков, тоже своего рода беглец - из Санкт-Петербурга в Москву.

Актриса - хотя чаще ее называли актеркой, а то и театральной девкой, в чем не было, право, ничего обидного, - госпожа Тарантеева, к коей Марфа приставила Дуньку, охотно рассказывала за туалетом про театральные сражения, да только Дунька и половины интриг не разумела. Поняла только, что граф, взъевшись на драматурга, изобрел неслыханную месть.

Как раз тогда Сумароков предложил к постановке свою трагедию «Синав и Трувор», где под видом славянских из головы придуманных князей тщился, как вздумал граф, изобразить неких царствующих ныне особ и читать им со сцены бестолковые поучения. Репетиции были в разгаре, но до показа для публики работы оставалась ступа нетолченая, когда граф прибыл в театр и объявил, во-первых, что представление назначается на 30 января, меж тем месяц январь только что начался, а во-вторых - что роли актерам сам раздавать будет и приказывать, что и как им декламировать. Драматург возразил, что главнокомандующему подчинена Москва, но не музы. Граф в ответ забросил все дела и, на радость всей Москве, взялся командовать музами. Одной из них как раз и была госпожа Тарантеева.

Представление она вспоминала по-всякому - иной раз крестясь, иной раз плюясь, иной раз и с хохотом. Графская режиссура была смехотворна, чем сильно порадовала публику - давно московские барыни так не веселились. Обученные графом актеры изображали благородные страсти пакостно и сами это понимали. Словом, трагедия с треском провалилась. А вскоре обнаружилась в городе чума.

Театр был закрыт целый год, иные актеры успели убежать, иные застряли в столице. Госпожу Тарантееву увез любовник, средней руки помещик, но не в усадьбу, где пряталось от чумы его многочисленное семейство, а поселил у соседа, куда и повадился наезжать в гости. Дозналась жена, вышел скандал. О подробностях актриса умалчивала.

Дунька все недоумевала, для чего было связываться с таким любовником, но Марфа объяснила: у всякой бабы наступает возраст, когда выбирать не приходится. А госпожа Тарантеева и впрямь была не так уж молода - она оказалась на сцене еще в 1757 году, и это был университетский театр, что давал представления на Воскресенской площади. Попала она туда удивительным образом - по объявлению. Поскольку сочли нелепым, чтобы юноши играли героинь и субреток, нигде в Европе так более не развлекали публику, то университетское начальство додумалось дать в «Московских ведомостях» объявление: «Женщинам и девицам, имеющим способности и желание представлять театральные действия, также петь и обучать тому других, явиться в канцелярии Московского университета». Семнадцатилетняя Малаша, тогда еще не Тарантеева, а Жукова, славилась звонким и переливчатым голосом, добрые люди прочитали ей объявление, а сосед-аптекарь надел парадный кафтан и за руку отвел ее в канцелярию.

Сперва представления давались только на святки и на Масленицу, потом студенты вздумали всерьез изучать театральные художества и создавать настоящий публичный городской театр. Он получил название «Российского театра» и начал давать представления в выстроенном итальянцем Локателли Оперном доме на Красных прудах. Место было крайне неудачное - самая окраина. Чуть ли не десять лет спустя театр перебрался в дом Воронцова, что на Знаменке, да там и остался.

Все эти годы Малаша Жукова, успев стать Тарантеевой, играла не столько драматических героинь, сколько бойких молодых девиц и дам в Мольеровых пьесах. Бойкость эта перешла в ее собственный характер и послужила причиной многой суеты вокруг хорошенькой актрисы. Вот только чума ее, сведя на целый год со сцены, крепко испугала - Маланья Григорьевна поняла, что пора бы остепениться, потому что театр-то, оказывается, не вечен.

Дунька попала к ней, когда она, вернувшись в Москву после чумы, тут же обзавелась новым поклонником, причем выбирала постарше, чтобы видел в ней прежнюю бойкую девочку и ценил за это. В театре меж тем продолжал вести сражения Сумароков - он подал государыне проект об учреждении московского государственного театра, во главе которого драматург желал поставить самого себя. В то же время бывший семинарист Нарыков, уже известный в театре под прозванием Дмитревский, добивался того же для себя. Третьим соискателем был итальянский антрепренер Гроти. Интриги забурлили бешеным кипятком!