Чтение онлайн

Феофан снова водрузил на нос очки, тщательно разглядел фотографии надгробья, затем отхлебнул вина. Предварительно тщательно обнюхал пробку, плеснул немного и покачал казенного вида граненый стакан, словно бокал богемского стекла на дегустации. И, наконец, сочтя вино вполне достойным, начал просвещать Прошкина.

— Династия, любезный Николай Павлович, подразумевает существование между людьми кровнородственных уз. Святость коих признает даже ваша власть. Отказавшись от дворянских привилегий — вы ведь, тем не менее, признаете значимость пролетарского происхождения. По сути, это лишь смена основания классификации, а не отказ от самого принципа. В упомянутом же вами конгломерате личности кровным родством никак не связаны и семьей по Божьему промыслу не являются… Фон Штерн — ученый одиозный. В своей гордыне меры не знающий! Кто еще кроме нашей Церкви мог дать достойную оценку его находкам? Ведь я сам лично благословлял его экспедицию, еще тогда, в 1884, и следующую — которая направлялась уже не в Китай, а в Монголию. Он клялся действовать от лица Православной Церкви и Государя. Ведь экспедиции снаряжались на средства казны и Синода… И что же в результате? Его отказ передать находки — имевшие, уж поверьте мне на слово, совершенно узко конфессиональный, а не научный интерес, Синоду, многочисленные попытки обнародовать информацию, того не заслуживающую и могущую смутить неустойчивые в вере умы… А все от гордыни. Все беды от гордыни Николай Павлович. Безусловно, государственное финансирование экспедиционной работы прекратили тотчас. Но фон Штерн человек упрямый — упрямство та же гордыня! — стал искать альтернативные источники средств — да он и тогда видимо уже не в себе был. Ведь не мальчик! Солидный, именитый ученый — стал собирать легенды и карты различных кладов и сокровищ, несколько раз даже втянув недальновидных авантюристов в свои прожекты, и многократно отправлялся на поиски сиих кладов! Увы — не располагаю знанием о том, преуспел ли он в этой своей затее. Но — вернусь к кровным связям. В своей мудрости Господь не дал ему с супругой наследников. Но фон Штерн непременно хотел, чтобы его научные начинания были продолжены, причем просто ученикам предать свое, как он считал, бесценное знание, он не желал. И вот после смерти своей супруги, если мне не изменяет память, скончалась она от чахотки, Александр Августович усыновил весьма даровитого сироту — Диму Деева. Но и тут промысел Божий встал на пути его греховной гордыни. Отрок грезил только о военной карьере, хотя и был слаб здоровьем, но мечту свою все же воплотил! Так что Дмитрий в той же малой мере собственно сын фон Штена, как Баев… внук, — Феофан сухо и иронично рассмеялся.

Прошкин чуть рот не открыл от недоумения, пока слушал этот назидательный спич, а когда все-таки открыл рот, то только для того, что бы подытожить:

— Выходи — фон Штерн усыновил Деева, а потом Деев — усыновил Баева? Действительно довольно странная семейка получается…

— Да не слишком странная, если принять во внимание традиции вольных… традиции некоторой части так называемой «свободомыслящей интеллигенции» предреволюционной поры, — Феофан сглотнул часть предложения, искусственно закашлялся, снова хлебнул вина и продолжал, — ведь в бытовом отношении — отрок 10 лет не требует тех хлопот что младенец, — будь то усыновленный или собственный, и амбиции родительские удовлетворить способен куда скорее. Я не оспариваю такого выбора — как человек принявший добровольно монашество и сопутствующий ему целибат, я не в праве давать советы в отношении как теперь принято говорить «семейного строительства» — Дмитрий Алексеевич был весьма многогранно талантлив, и в высокой образованности и учтивости Александра Дмитриевича, я имел возможность лично убедиться…

— А чем так сильно болел Дмитрий Деев? Вы, отец Феофан, упомянули, что он был слаб здоровьем, вот и скончался он в довольно молодом возрасте — после длительной болезни…

— Хворал — слабые имел легкие, маялся от плевритов, с батюшкой в одной из экспедиций на Восток подхватил болезнь Боткина, — говорили вовсе не жилец, даже соборовать его пришлось, но после еще одной экспедиции, куда-то к Памиру, видимо от тамошнего целебного горного климата несколько окреп… Я — смею напомнить! — Николай Павлович — не доктор! Откуда мне знать наверняка? — раздраженно сказал Феофан, подлил себе вина и снова воззрился сквозь очки на фотографии:

— Сколь много удивляет меня нынешняя власть! Это что же теперь веяния такие, или современно говоря — уклон, чтобы считать «вольных каменщиков» — пролетариями? Или может, их трактуют как прародителей борьбы за дело освобождения пролетариата — собственно «лишенных воли каменщиков»? Забавно — не объявили ли еще Христиана Розенкрейцера первым марксистом? И как называется такой с позволения сказать орден? Орден революционного мастерка и красной подвязки? Смех вызывало бы, не будь так безнравственно! Повсеместно — люцеферовы пятиконечные звезды и головы без тулова — как во времена кровавого венгерского князя Влада, когда было принято выставлять для всенародного обозрения на шестах головы казенных. Сатанисты с древних времен поклоняются подобной голове! Святыни попраны, пучина шабаша поглощает и третий Рим. А четвертому не бывать — ибо обновленцы — не православные!

Насчет говорящей головы, которой поклоняются всякие ведьмы и сатанисты на шабашах, Прошкин и сам читал — хотя бы и в том же «Молоте ведьм», но вот сопоставить ее с профилями корифеев марксизма-ленинизма на многочисленных порождениях наглядной агитации ему в голову никогда не приходило. От такого неожиданного открытия Прошкин даже не стал вступать с Феофаном в политическую дискуссию, и раскрасневшийся от вина и собственного пафоса Феофан продолжал:

— Истинная Православная церковь излучает свет веры столь сильный, что в ее рядах не было места изощренной и многочисленной ереси порожденной порочными догматами католицизма. Увы — богословское многоумие и схоластика, подменяющие истинную веру, что, пребывает в сердце, а не в разуме, породили во множестве вероотступников. Они со времен раннего средневековья сбивались в группы, дабы с удобством вести богопротивную агитацию — такие группы часто создавались и под аристократическим патронатом охочих до власти, денег, физического бессмертия, обещанных магами, аристократов, и под эгидой городских цехов, в которых лишенные знатности по рождению ремесленники пытались пресуществиться неги избранности, и что самое печальное — даже под сенью монашеских орденов! Вот она — разрушительная стезя гордыни! Отголоски богопротивной славы тамплиеров сбивали со стези праведной веры колеблющихся много сотен лет! Как наивное дитя шли они к мерцающему белому огню последнего, исчерпывающего знания, сперва как катары, потом под личиной рыцарей Храма, вновь возрождались уже как Розенкрейцеры и как пресловутые вольные каменщики — масоны. Своим мастерком строили они лестницу к господству над миром. А землемерным циркулем отмеряли шаги к тайной славе! Велико искушение безмерной, всеобъемлющей власти — но не свет знания находили они в конце своего богоборческого пути — но испепеляющий огонь адского пламени!

— Масонская зараза проникла на искони православные земли во времена Петра, под маской просвещения, грех всегда рядится в одежды цивилизованности и знания, и просуществовала добрые три сотни лет, даже расцвела в последние предшествующие смуте и перевороту времена…

Отец Феофан был незаурядным проповедником и наделенного чересчур живым воображением Прошкин даже в бросило в жар, когда он представил как темные фигуры прикрыв лица капюшонами тяжелых плащей бредут по мрачным каменным коридорам, к теплящемуся в дали свету и несут с собой жутковатые атрибуты черной мессы — жертвенных петухов и ягнят, полуистлевшие трупы кошек, толстые черные свечи из жира не крещенных младенцев, старинные кубки и ковчежцы, толстые, оправленные в человеческую кожу книги с магическими текстами, а в сводчатом зале, над костром с зеленоватым пламенем в зловонных клубах фиолетового дыма покачивается на высоком шесте голова Люцифера. Один из участников жутковатого спектакля волочит огромный старинный глобус, чтобы показать своим порочным собратьям — где спрятаны несчетные сокровища, могущие приумножить их земное богатство, а значит и власть над миром, от неловкого движения капюшон сползает с его лица — и, ужас охватывает Прошкина — потому что это — молодой фон Штерн!

Уф… Прошкин энергично встряхнул головой, чтобы побыстрее избавиться от навязчивой картины, и тоже отхлебнул вина.

— А куда они потом делись? Масоны, я имею ввиду — после революции… — вопрос Прошкина прозвучал настолько по-детски искренне, что даже не выглядел глупым.

Феофан ехидно ухмыльнулся, и посмотрел на Прошкина как на клинического недоумка:

— Эмигрировали. В Париж. В Харбин. В Америку наконец!

— Что все? — засомневался перепуганный Прошкин.

Феофан тревожно развел руками:

— Как я могу знать? Сам я теперь далек от масонства. В былые времена мне случалось несколько раз посещать подобного рода собрания — безусловно, с ведома Патриархии, так сказать с благой целью изучения сего феномена. Масонство не однородное движение. В нем есть множество направлений, враждующие группировки, своя сложная иерархия и жестокая борьба за влияние внутри системы. Система эта весьма функциональна, способна к быстрой мимикрии и самовоспроизводству — поскольку привлекает множество власть имущих, в силу своей порочности, быстро шантажом и подкупом превращая их в агентов влияния, оттого на редкость жизнеспособна — в отличии от прочих эзотерических доктрин! У масонов нет ни национальности, ни семьи, ни патриотизма — только ценности братства значимы для них, оттого они умеют хранить свои мерзкие тайны. Однако из века в век подтачивают могущество братьев — каменщиков не внешние факторы — а свои собственные внутренние интриги. Но сегодня — этот социальный феномен уже не церковная юрисдикция… Заговоры, всяческие тайные общества теперь вашего ведомства, Николай Павлович, парафия! Хотя — это все тщета. Тщета и миф… не берите в голову — просто, я — старик, по своему скудоумию тут разболтался…

Прошкин в дороге попытался, как мог, систематизировать обрывки собранной информации, собственные соображения — и теперь, хотя все еще с тяжелым сердцем, при каждом шаге постукивающем — «масоны, кругом масоны…», шел на доклад к Корневу.

Но Корневу было не до мудрствований и исторических экскурсов. В кабинете резко пахло нашатырем, валерьяновыми каплями, еще какими-то лекарствами, у стола стоял перепуганный фельдшер Управления Серега Хомичев и дрожащими руками наливал в мензурку вонючую коричневую жидкость. На столе рядом с пузырьками лекарств лежало несколько скомканных белоснежных носовых платков и мокрое вафельное полотенце — а в любимом кожаном кресле Корнева полулежал заплаканный, бледный и совершенно измученный собственной истерикой Баев, прикладывая ко лбу еще одно полотенце. Сам Корнев нервно ерзал на казенном стуле. Прошкин хотел внести рационализаторское предложение — отвесить Баеву пару оплеух для восстановления внутреннего равновесия, но промолчал, заметив нешуточную озабоченность начальника.

— У нас тут Николай Павлович — очередное ЧП, — серьезно начал Корнев, — иди Сережа. Александру Дмитриевичу уже лучше.

— Так вот, — продолжал он, — извлекая из сейфа бутылку армянского коньяка, продемонстрировал ее Баеву, и после его слабого кивка, налил им, всем троим, в чайные стаканы с мельхиоровыми подстаканниками, — у Александра Дмитриевича с дедушкой прямо таки беда…

— Давайте без эвфемизмов, — Баев залпом, как лекарство, выпил коньяк, — мой дедушка, Александр Августович фон Штерн — сегодня утром обнаружен мертвым. На берегу реки — в нескольких километрах от города. Он утонул. Если верить этому тупому белобрысому коновалу, который делал вскрытие — уже больше недели назад…

— Но как же такое может быть? — Прошкин тоже залпом выпил коньяк, хотя предпочел бы водку, — мы ведь вчера только его видели — живого и здорового…

— Я именно это уже несколько часов пытаюсь растолковать вашему руководителю! Что вы теперь скажете — Владимир Митрофанович — возможно я — действительно человек эмоционально неуравновешенный — но товарищ Прошкин — обладатель крепкой психики, к галюцинанциям не склонен. Словом — безнадежно нормальный человек… Нам, что одновременно от жары привиделось? Может, вы предпримите, наконец, хоть какие-то меры и пригласите другого врача? Я уверен, что дедушку отравили! Этот моральный урод Борменталь…