Чтение онлайн

— В "Происхождении семьи, собственности, государства" Энгельс пишет, что эксплуататорские классы формировались именно так — когда наверху оказывались самые сильные, возможно что и по заслугам. А их дети после становились "благородиями". Тогда выходит, что сегодня мы видим рождение нового класса эксплуататоров. Если уже говорят о "Красной империи", погоны вернули, министерства вместо наркоматов. А завтра, снова господ введут? Наследственных — чтоб их детям все, а прочим, как "кухаркиным" раньше?

— Ну ты сказал! — отвечаю — это как бы в армии, командиров отменить, чтоб никаких генералов и офицеров, все в звании одном? Да и на гражданке, ты любого поставишь заводом руководить?

— А у Маркса написано — что так эксплуататоры и возникли: из воинских отрядов. В военное время врагов гнули, а когда мир, стали своих. И что противовесом было, очень долгое время, вроде общего собрания, как вече — как весь мир решит, так тому и быть. Чем не Советская Власть? Когда народ выбирает, снизу доверху — сельскую, городскую, районную, областную, и в масштабе всей страны. И никак иначе. У Ленина так предлагалось — а про бюрократов, не говорится ничего!

— Ты дурак? — начинаю я злиться — товарищ Сталин же писал: как междусобойчиком коммун сделать промышленный гигант, вроде Уралмаша или Днепрогэса? Маркс, а за ним и Ленин в "Государстве и революции" (написанном до Октября) верили, что мировая революция будет сразу. А как быть, если пока что в одной стране и во враждебном окружении? Тут поневоле будет положение осадное, без лишней словоговорилки — в бою и походе, демократия, это смерть!

А он на меня взглянул, и спрашивает серьезно:

— Так может, лично вы для себя уже наметили место в верхушке? А мы, подлинные коммунары, хотим, чтоб все было поровну, для всего народа?

Я плечами пожимаю. Что там Лючия говорила про "дворянство по праву меча"? Прав был Маркс или кто там еще до него писал — как в древнюю европейскую старину, какой-нибудь Карл еще не великий лез в короли, и были у него самые верные товарищи, кто в битве рядом, "комте", как по-европейски графья будут, ну а кто самый надежный и в военном деле сведущ, кто командует, тот уже герцог ("дюк", отсюда же "дуче" и "дож"). Сан Саныч, когда я ему это сказал, уточнил, что слова это римские, а не всяких там германских варваров — а европейскими стали с заката Рима, когда нередко случалось, что какой-нибудь тевтонский или саксонский рикс, откусив кусок дряхлеющей Империи, номинально признавал власть императора, сохранял аппарат прежних чиновников, и называл своих дружков-воевод на римский манер. Так возникали династии, монарх считался не просто правителем, а Божьей Милостью, то есть по-современному, "смотрящим" от господа бога за данной территорией — но так как короли женились исключительно на принцессах, и нередко имели не по одному сыну (законному наследнику), то очень скоро все так перемешалось, что при желании всегда нетрудно было найти законного претендента (а уж насколько законного, то меч решит — из-за чего Столетняя война шла: когда помер очередной французский король, не оставив сыновей, то английский король вспомнил, что он тоже в родстве, а значит может претендовать). И если честно, то лично у меня "право меча" никакого протеста не вызывает — вот если (предположим!) Иосиф Виссарионович наш и вправду себя Императором объявил бы, и меня бы произвел в герцоги, то я (прежде никакой "голубой крови" в родословной не имевший) принял бы как должное, ну чем я хуже бушковского Сварога? И хочется, чтобы дети мои и Марии были уже в наследственном праве, а не пролетариями начинали — и вообще, общество без элиты, что армия без командиров — что-то такое еще Гегель написал, обосновывая необходимость дворянства (вынужден был прочесть его труд, при какой-то аттестации, помню). Наверное и в коммунизме Ивана Ефремова должна быть своя элита, "идущие впереди". Только тсс! — я о том вслух не говорил и не скажу никому, ну а мыслей тут читать, слава богу, не научились пока.

А этот продолжает:

— Вот вы, товарищ, скажите — когда вы подвиги совершали, то думали о чем? Исключительно об общей победе — или также и о том, что это будет выгодно лично для вас? За нашу Страну Советов сражались — или еще и за свой дом, безотносительно к тому, социализм или капитализм?

— А что, есть различие? — искренне удивляюсь я — к чему нас товарищ Сталин призывал, 22 июня? Лично я же предпочел бы под своим началом иметь солдат, кто не только по приказу и присяге, но и за свои дома — злее будут, уж поверь моему опыту.

— Может, так и проще — кивает Горьковский — и даже, эффективнее. Но вспомните Присыпкина, "Клопа" у Маяковского, он ведь тоже воевал? Честно, раз там не сказано обратного, и может даже, геройски. Что никак не мешало его моральному разложению. А как думаете, сколько после этой войны таких "клопов", пусть даже с парой Золотых Звезд на груди?

Ну ты продолжай, я слушаю. И добрый пока.

— Так скажите — и этот вопрос каждый должен себе задать. Не было ли в его побуждениях, хоть малой доли и личного интереса? Потому что нельзя быть коммунистом на девяносто процентов — это значит, на десять процентов предатель! Как эти вот — тут Горьковский смотрит на фотографии на столе — комсомолками притворялись, а сами мечтали лишь, чтобы муж, дети, дом полная чаша — и до предательства докатились!

— Ты дурак? — спрашиваю — в чем их предательство, что они заявили, как их Линник принуждал — что, между прочим, уголовная статья, ох не завидую я Сергею Степановичу, когда он в лагерь попадет. В чем они предательницы — что свою честь и достоинство защитить решили? Строго по нашему, советскому закону.

— Нанесли вред нашему общему делу. А в какой форме и из каких побуждений, это неважно. Предательницы.

Не достучаться. Подмял их гражданин Линник — довел до того, что отрицание его учения для адептов равнозначно отрицанию собственной личности, "мы верили — и все впустую". В жизни иной, сейчас бесконечно далекой, читал я много, как подобает профессорскому сыну — и запомнилась мне книга Пайпса "Русская революция" (у нас была издана в 2005 году, трилогия, том первый "Агония старого режима"). Ричард Пайпс, американец, один из крупнейших в мире специалистов по новейшей истории России и СССР, проводил аналогию между предреволюционными Францией и Россией, ссылаясь не на специалистов тайной войны, служивших Бурбонам и Романовым, а на Алексиса де Токвиля, Огюстена Кошена, других историков и философов, исследовавших феномен деструктивного влияния интеллигенции на общество, точнее, сталкивавшей его из неидеальной жизни в форменный кошмар.

"Поиск якобинской родословной привел его (О. Кошена) к общественным и культурным кружкам, образовавшимся во Франции в 60-е и 70-е годы XVIII столетия с целью проповедования 'передовых' идей. Эти кружки, которые Кошен назвал 'societes de pensee', сложились из масонских лож, академий, сообществ литераторов, а также разнообразных 'патриотических' и культурных клубов. 'Societes de pensee' проникли в общество, когда там полным ходом шло разрушение традиционных сословных уз. Приобщающемуся к этим кружкам следовало порвать все связи со своей социальной группой, растворив свою сословную принадлежность в сообществе, скрепляемом исключительно приверженностью к некой общей идее. Якобинство явилось естественным результатом этого феномена: во Франции, в противоположность Англии, стремление к переменам исходило не из парламентских институтов, а из литературных и философских клубов".

Эти кружки, в которых исследователь России может увидеть много общего с объединениями русской интеллигенции столетие спустя, свое главное назначение видели в установлении единомыслия. Единства они добивались не тем, что разделяли общие заботы, а тем, что разделяли общие идеи, которые жестко навязывали своим членам, подвергая яростным нападкам всех, кто мыслил иначе:

"Кровавому террору 93-го года предшествовал 'бескровный' террор 1765–1780 годов в 'литературной республике', где Энциклопедия играла роль Комитета общественного спасения, а Д'Аламбер был Робеспьером. Она рубила добрые имена, как тот другой рубил головы: ее гильотиной была клевета. Интеллектуалам такого склада жизнь не представлялась критерием истины: они создавали собственную реальность, или, скорее, 'сюрреальность', подлинность которой определялась лишь соответствием мнениям, ими одобряемым. Свидетельства обратного не учитывались: всякий, кто проявлял к ним интерес, безжалостно изгонялся. Подобный образ мыслей вел ко все большему отстранению от жизни. Атмосфера во французских 'societes de pensee', описанная Кошеном, очень походит на атмосферу, царившую в кругах русской интеллигенции столетие спустя. Если в реальном мире судией всякой мысли выступает доказательство, а целью — производимый ею результат, то в этом мире судьей выступает мнение о ней других, а целью — ее признание… Всякая мысль, всякая интеллектуальная деятельность возможна здесь, лишь если находится в согласии с их мыслью. Здесь суждения определяют существование. Реально то, что они видят, правда то, что они говорят, хорошо то, что они одобряют. Так поставлен с ног на голову естественный порядок вещей: мнение здесь есть причина, а не следствие, как в реальной жизни. Вместо быть, говорить, делать, здесь — казаться, мниться. И цель этой пассивной работы — разрушение. Вся она сводится в конечном итоге к уничтожению, умалению. Мысль, которая подчиняется этим правилам, сначала теряет интерес к реальному, а затем постепенно — и чувство реальности. И именно этой потере она обязана своей свободой. Но и свобода, и порядок, и ясность обретаются лишь потерей ее истинного содержания, ее власти над всем сущим".

Вот откуда ноги растут — у революционной (даже еще не большевистской) нетерпимости русской интеллегенции. Как известный случай, когда "демократические" литераторы требовали у издателя Сытина, "мы с таким-то работать не будем, поскольку он реакционер. Гоните его — а что ему жить будет не на что, так реакционеров не жалко". После это выльется и в "отрекись от своего отца, брата — врага народа" в тридцать седьмом. Пайпс описывает классические объединения сектантов, только не с религиозным, а политическим оттенком — где нет места для фактов и логики, противоречащих 'единственно верному учению'; 'познание невозможно размышлением и наблюдением — оно возможно только личным наставлением имама' [20] . А как умеют промывать мозги в сектах — бедняга Овертон нервно курит в сторонке, осознавая преимущество индивидуальной работы перед массовым продуктом. На выходе получаются фанатики, биороботы — у которых собственный мозг заблокирован напрочь, оставив лишь один канал, что скажет гуру.

— И как же вы такой свой коммунизм строить будете? — спрашиваю я — ты у народа спроси, хотят ли они не по справедливости, без вознаграждения, что тебе ответят, или сразу прибьют? Ваш Линник на Ленина ссылался, "Государство и революция", где отмирание государства при социализме обосновывалось тем, что в отличие от эксплуататорского строя, уже не надо применять насилие и принуждение меньшинства к большинству. Ну а перестраивать общество по-вашему, да тут капитализм курит в сторонке, это сколько таких как ты, и сколько несознательных, и какой аппарат насилия вам будет нужен?