Чтение онлайн

Девушка погрузилась в себя, то ли не совсем поняв, о чем речь, то ли прекрасно разыгрывая спектакль.

– Что-то я не понимаю, о чем вы говорите, – ответила она наконец.

– Магазин к китайскому АК-47... Знаешь такой автоматический карабин с крутящимся магазином? – бесстрастно продолжал Фристедт.

В глазах девушки появился огонек.

– А-а, – сказала она, – только это. Он уже годы валялся в каком-то ящике; это же сувенир, возможно, ребячество, но, в общем-то, ненужная вещь. Эту безделушку я привезла с собой из Бейрута давным-давно.

– Зачем? – коротко и уверенно спросил Фристедт.

– Ребячество... Но... э-э... там обычно делали ожерелья из гильз к этому "Калашникову" или "клашникову", как они называли. Брали гильзы, делали в них дырки и вешали на шею. "Революционно", говорили они, вместо всяких там наград, понятно?

– А от кого ты получила его?

– От одного палестинца, в которого была влюблена и имя которого не собираюсь называть.

– Ладно, ладно. Но ожерелья-то не получилось?

– Нет, не вышло. Вкусы меняются. Да и Андерс, мой парень, не решался дырявить их, там что-то с шапочками или как их называют. А потом я о них забыла, только вот сейчас и вспомнила.

– Но был еще и магазин?

– Да, но, мне кажется, он был разбит или сломан. К тому же в него можно что-нибудь положить.

– А почему ты не выбросила это дерьмо?

– Собиралась как-то, а потом подумала, что нехорошо выбрасывать взрывоопасные предметы в мусор. Ведь мусор сжигают в Лёвста, и могло бы... Потом собиралась выбросить его в воду, но посчитала, что это глупо. Так он и остался лежать.

Фристедт и Аппельтофт переглянулись. Аппельтофт кивнул. Это означало, что они поверили в историю.

– Ну а что с этим, как его, убийством... человека из СЭПО? – спросила она.

– Понимаешь, – просто ответил Фристедт, – все выглядит так, словно есть связь между вами четырьмя и некоторыми другими, которые тоже уже находятся здесь, в этом здании. Что ты скажешь на это, кроме того, что ты невиновна и так далее?

– Ничего.

– Почему же?

– Потому что я не понимаю обвинения.

– У-гу, – сказал Фристедт и вышел, а разговор повел Аппельтофт.

Он объяснил ей, что улики есть улики и всегда возможно такое, чего сначала не видишь, в чем сам непосредственно не замешан. А потом они немного поговорили об убийствах по политическим причинам. Она прочла ему лекцию о том, что если движение, формирующее общественное мнение в стране, переходит к прямым акциям подобного типа, то оно совершает политическую ошибку. Его не интересовало, что она говорила, интересовало, как она говорила это.

Потом он спросил Петру, что она делала целый год в Бейруте, и она рассказала, что работала в небольшом диспансере в одном из самых крупных лагерей для беженцев, Бурж-эль-Баражна. Это была обычная добровольная работа для скандинавов, сочувствующих палестинскому движению, и много десятков девушек из Швеции, Норвегии и Дании делали то же самое. Именно тогда, между прочим, она и встретилась со своим парнем. Он приехал туда с миссией солидарности.

– А к какому политическому движению ты принадлежишь, кроме пропалестинского? – спросил Аппельтофт неожиданно прямо.

– А вы и этим занимаетесь?

– Нет, у нас в Швеции, как ты знаешь, тайное голосование, но я спрашиваю только для того, чтобы посмотреть, ответишь ли ты.

Она вздохнула и задумалась. Что-то в ее реакции настораживало Аппельтофта: уж слишком она шла ему навстречу и слишком равнодушно относилась к обвинению в убийстве.

– Я принадлежала к двум партиям, но из обеих вышла, – наконец ответила она. – А если ты хочешь знать к каким, то скажу: сначала – к ЛПК, а потом – к КПШ.

– КПШ – это Коммунистическая партия Швеции, да?

– Да, я так и думала, что вам известно это.

– Да, но, во всяком случае, не в нашем отделе. А те партии, в которых ты была, не могли заниматься политическими убийствами?

Наконец-то она отреагировала. Она сцепила руки и постаралась овладеть собой, чтобы не сорваться, – так это выглядело. Потом ответила сдавленным голосом:

– Я вышла из них и не хочу больше говорить о политике. Сейчас у меня к вам вопрос: если человек не виновен в убийстве, вы все равно сможете найти доказательства? Я имею в виду, вы схватили нас вот таким образом для того, чтобы конфисковать охотничье ружье?

Аппельтофт выжидал и изучал ее. Она теряла самообладание. Она боялась! Впервые она показала, что ей страшно.

– Нет, мы взяли вас не для того, чтобы получить охотничье ружье, в этом ты можешь быть уверена. Но следы от вас в Хэгерстене привели прямой дорогой в другое место, и там забрали оружие куда поинтереснее. Тебе это говорит что-нибудь?

– Я хочу получить адвоката. А ты, кстати, не ответил на мой вопрос. Ну?

– Если ты не виновна, то тебя не могут осудить, и мы не придумываем доказательств, если их нет. Поверь мне.

– Поверю, но я все же хочу иметь адвоката.

– И все же поверь. Мы можем перебрать массу нитей и связей для начала, но в конце концов получим нечто совсем иное. Если ты не виновата, то ты можешь помочь и нам, чтобы мы побыстрее напали на правильный след, и самой себе, чтобы выйти отсюда побыстрее.

– Как это?

– Отвечай на все наши вопросы. Если мы ошибаемся, то это станет ясно. А если мы не ошибаемся, можешь требовать адвоката, и опять все будет ясно. Но нужны доказательства. Мы не придумываем доказательств. Если это было бы так, то ни" я, ни большинство из нас здесь бы не работали.

– А что будет со мной?

– Думаю, тебя будут допрашивать максимум неделю. А потом – арест. Знаешь, что это такое?

– Да, за закрытыми дверями суд определяет, подходят ли тайные доказательства для того, чтобы подольше подержать меня взаперти.

– Примерно так. Возможно, и "за закрытыми дверями". Но прокурору все равно придется изложить свои мотивы суду. Незаконного хранения оружия твоим парнем и твоего магазина с десятью патронами не хватит.

– А разве вы не обязаны записывать на магнитофон все допросы?