Чтение онлайн

— Получай, сволочь… — выдохнул хобайн. И закрыл глаза вновь.

Безошибочный инстинкт бросил Олега в сторону. Он закрыл голову руками, успев увидеть, как Богдан рухнул, словно подрубленный — ногами к месту взрыва. Коротко ухнуло. Ударило по стенам градом осколков.

— Живой? — спросил Олег, приподнимаясь. Богдан неподалёку поднял фальшвейер:

— А то… Храбрый был, что ни говори!

— Была, — стеклянно ответил Олег. — Это девчонка, — и вдруг он закричал, ударив кулаком по камням: — Да что же это такое, твою мать?! Девчонка! Я снова убил девчонку! — он колотил кулаком в камень, пятная его кровью, и почти плакал: — Я снова убил девчонку, девчонку, девчонку! Да когда же это кончится?! Почему я ещё живой?!

Богдан стоял рядом. Он был полон жалости к старшему другу и даже убитой. Славяне всячески оберегали своих женщин и девушек от участия в войне, считая, что это ни в коем случае не женское дело. Но вот их враг, похоже, придерживался иного мнения.

— Не знал ты, — насупленно сказал Богдан, положив ладонь на плечо Олега, — она ж в нас стреляла, что уж…

— Почему я?! — зло ответил Олег. — За что мне такое?! Ведь это — девчонка! Я ненавижу убивать, я ненавижу эту войну, я себя ненавижу!!!

Богдан сел рядом, заглянул в лицо Олегу. Неловко попросил:

— Да ладно… ну что ты?

Олег спрятал лицо меж ладоней. Вздохнул и тоскливо сказал:

— Как же я домой хочу…

— А то, — ответил Богдан. — В обрат пойдём?

— Веди дальше, — Олег встал на ноги…

…Дальше по словам Богдана всё время надо было идти прямо, и младший двинулся следом за Олегом, который перебрался в центр коридора. Богдан шёл по левой стене и думал: «А верхом-то ещё гроза не ушла, — он взглянул на тяжёлую громаду потолка, невидимую, но ощущавшуюся всей своей каменной толщей. — Про что там Вольг раздумался? Й-ой, не свезло ему — девку убил… — он вгляделся в спину друга, который шагал впереди. — А вот идёт он, да и не помыслит, что я его люблю. Не помыслит, не знает, а я и не скажу никогда, потому… так потому, что глупо с языка звучит. Девкам так-то говорят, ну — родным ещё, не другу. Может стать, он знает, то ж правда — люблю. Не то что родителей, не то что… — он даже про себя не осмелился назвать имя её, — не то! Иначе вовсе…».

Олег не думал ни о Богдане, ни даже об убитой девчонке. Он устал — и думая об этом и о том, насколько несправедлива жизнь. Он не хотел убивать. Он устал и от этого. Всё растворилось в кровавой грязи. Вместо романтики пришло суровое и неумолимое осознание необходимости происходящего, высшей необходимости. Той самой, ради которой жгут города, и подписывают смертные приговоры, которая пугает правозащитников из тёплых кабинетов — и которая существует.

Пока они убивают — данваны не идут дальше.

Собственно, только это и осталось важным. Да ещё то, что надо рассказать Йерикке…

…Они оба допустили ошибку. Всего одну — но и её было достаточно на этой войне. Олег посмотрел влево, где ему почудилось ответвление. Оно там и БЫЛО! Но Олег, уставший уже хронически, раздражённый, думающий о другом — решил, что видит тень скального выступа. А Богдан просто был невнимателен — он полагался на Олега и не помнил этого коридора, потому что в прошлый раз его не заметил.

Олег ничего не успел осознать.

Олег очнулся довольно давно, вот только глаз не открывал. Сквозь плотно сжатые веки он видел режущий белый свет, как от софита. Лопатками и затылком чувствовал стену — бугристую, холодную… Сперва ему казалось, что он связан, но потом дошло — просто не шевелятся ни руки, ни ноги, ни шея. И он совершенно ничего не помнил. Шёл по коридору, Богдан следом — и вдруг…

И вдруг — он здесь.

«Перелом позвоночника, — с ужасом подумал мальчишка, — кранты… Сдохну здесь…»

И только потом до него дошло — голоса. Не только свет, но и голоса — два совсем мальчишеских, один уже юношеский, «подломившийся». Громко говорят на городском диалекте… или по-русски? На какое-то мгновение подумалось — он попал в аварию, всё, что было — бред…

— Как ты мог допустить, чтобы второй бежал?!

— Этот старше, опасней, я выстрелил в него…

— Надо было бить широким лучом?

— Перестань, ты же знаешь — на них действует только направленный удар, это тебе не толпу на Строод разгонять…

— Этот очнулся?

— Не должен, паралич на час гарантирован, а прошло всего минут двадцать.

— Сам говоришь, что на них слабее действует. Его надо допросить.

— Его убить было надо, что он может сказать?

— Кто они такие? Откуда? Зачем пришли?

— Случайно, от грозы прятались, вот и всё. Это вообще не наше дало.

— А если этот — волхв?!

— Волхвы так глупо не попадаются.

— По-всякому бывает. Допустить ошибку сейчас, когда мы узнали наконец, где эта проклятая Дорога — это смерти подобно.

Олег открыл глаза — без стонов и симуляции шока. Руки и ноги по-прежнему не работали, и почти всё существо мальчишки заполнил безнадёжный страх. Не за себя, нет…

Он в самом деле лежал под переносной лампой — на полу в пещере. На ящики — небрежно брошены постели, на другие, составленные как стол — бумаги, лежит ноутбук… На «столе» сидел рыжий, как Йерикка, парнишка помладше Олега. Рядом, опираясь заведёнными за спину руками о стену, замер худощавый длинноволосый парень — ровесник Олега. И около входа, сложив руки на груди — юноша лет 17, с жёстким лицом командира. У всех троих на поясах висели пистолеты, более серьёзное оружие лежало на постелях.

— Доброе утро, — с лёгким ехидством сказал юноша. Олег, облизнув губы, кашлянул и глуховато ответил:

— С добрым… — голос показался чужим.

— Кто ты такой? — спросил вновь старший.

— Ребята, — вместо ответа сказал Олег, — вы же славяне. Вы же люди. В этой дороге — надежда для целого народа. Для вашего народа. Данваны всех выморят. Поймите же вы это!

Он не мог найти слов. Он понимал — надо найти, допустить, чтобы всё решилось до конца, не справедливо, и без того — что честного в произошедшем: после десятилетий поисков на Дорогу наткнулись одновременно и он — и поисковый отряд. Олег повторил:

— Поймите…

Они переглянулись. И одновременно уставились на Олега.

Вот что отличало их от горцев и даже лесовиков. Сейчас Олег понял это, потому что впервые увидел, лицо хобайна не в боевой обстановке.

ГЛАЗА. Цвет, разрез — всё было знакомое, славянское. Неславянским был залитый во взгляд стылый свинец. У горцев глаза от ненависти загорались тёмной синевой — словно через драгоценный камень пропускали живой свет.

Шесть свинцовых дул смотрели на Олега. И он горько сказал: