Чтение онлайн

«Много думаешь, дядя Саша», — выдал я себе мысленного леща.

И пошел собираться на новое дело.

Я присел на свой любимый пригорок «для раздумий». Не очень золотая в этом году осень, вот что. Вместо роскошного яркого убранства лес покрылся бурой коричнево-зеленой пеной пожухлой листвы. Редкие деревья козыряли празднично-желтым, и смотрелись они на фоне остальных как неуместные мазки яркой краски на общем тусклом фоне. Как будто природа тоже говорила: «Чему радоваться-то? Вокруг посмотрите, человеки! Устроили тут…»

— Далеко собрался, Саня? — рядом со мной, покряхтывая, приземлился Кузьма.

— На дело, Михалыч, на дело… — сказал я и повернул к нему голову. Железный дядька — мой лесник. Всего-то неделю назад его притащил в лагерь чуть ли не на своем горбу. Он едва дышал, я уж думал, у него легкие вывалятся по дороге. А сейчас уже огурцом. Румянец, я смотрю, появился. Приодели его партизаны, ватник новый, тельняшка, штаны. И даже бороду будто подровнял. — А ты, я смотрю, цветешь прямо. Ты не влюбился тут, часом, Михалыч?

— Ну, скажешь тоже, влюбился, — Кузьма воинственно встопорщил бороду. А щеки-то порозовели! Опа, я что еще и угадал?

— Ну ты даешь, Михалыч! — я хлопнул лесника по плечу. На душе отчего-то стало тепло-тепло. И кольнуло тут же. Из-за Наташи. В этот раз я ее увидел только мельком, потом меня Лаврик забрал, а после ее Слободский на задние отправил. Не успел поговорить. Может и хорошо, что не успел. И так на душе неспокойно. — А не слишком молода для тебя медичка-то наша?

— А кто говорит про медичку? — нахмурился Кузьма. — Спору нет, она барышня хорошая. Но моя Глашка лучше!

— Рад за тебя, дружище, — улыбнулся я. — Жаль времени нет, а то бы познакомился.

— Но-но, ты лыжи-то не навостряй! — шутливо погрозил мне пальцем Михалыч. — Познакомиться ему! Знаю, какой ты прыткий!

— Да ты что, Михалыч! — возмутился я. — Женщины друзей для меня табу!

Мы расхохотались. Потом Кузьма порывисто меня обнял.

— Спасибо тебе, Санек, спас ведь ты меня, — сказал он. — Береги там себя только, ладно?

— Поберегу, Михалыч! — пообещал я. — Ладно, пора идти.

— И даже Яшку в этот раз с собой не возьмешь? — спросил он.

— Нет, — я покачал головой. — Один справлюсь.

— Ну, как знаешь, — вздохнул Кузьма. — Ждать буду. На сердце у меня чего-то неспокойно.

— Да ладно тебе, Михалыч, ты же меня знаешь, — усмехнулся я. — Я из любых неприятностей вывернусь.

— Ну смотри у меня, — он снова погрозил мне пальцем, потом отвернулся. Слезу смахнуть.

— Все будет хорошо, Михалыч, — я поднялся. — Увидимся.

И не оборачиваясь зашагал по тропе.

Голоса звучали в стороне от моего пути. В общем-то, можно было не обращать внимания и пройти мимо. Чтобы как раз с темнотой в Заовражино оказаться. Но внимание мое привлекло громкое «Курва!» И хохот следом.

Поляки. Наверняка те же самые, которые нам в прошлый раз попались. Хотя в этих местах много кто орудует, понабежало мародеров из-за ближайших границ, ребята в отряде говорили, что всякие попадаются. Но теперь мне захотелось свернуть и проверить.

Я крался между деревьями, как тень в сгущающихся сумерках. Голоса становились все отчетливее. Похоже, эти пшеки никого не опасаются, болтают в полный голос, ржут.

Ага, а вот и они, собственно. Картина маслом.

Два обалдуя в криво сидящей нацистской форме. Один роется в объемной сумке, выкидывая содержимое прямо на землю, а второй держит фонарь. Рядом на дороге косо стоит опель с простреленным колесом. И какой-то бедняга привязан к дереву. Лица не видно с моей стороны, надо бы обойти чуть правее. Только вот подлесок там жиденький, заметить могут. Ладно, потом посмотрю, кого они там поймали. По одежде — не красноармеец и не партизан. Рукав пальто, который с моей стороны видно, очень приличного качества.

Чтобы понять, о чем они болтают, пришлось напрягать и уши, и мозги. Польский на слух, в принципе, понятный, конечно. Но я его все-таки не знаю.

— Это все что ли? — сказал тот, что был с сумкой, отбрасывая ее в сторону. И подошел к привязанному. Теперь лицо поляка мне было отлично видно. Молодой парень, лет двадцати с небольшим. С длинными подкрученными усами. Вместе с формой эсэсмана смотрелись они совершенно по-идиотски, конечно.

— Эй, ты, говори, где спрятал золото?! — следом раздался мерзкий звук удара. И глухой стук, с которым голова бедолаги ударилась о ствол березы.

— Я не понимаю… — сказал пленник по-русски. — Золото? Может быть, вы говорите по немецки?

— Курва! — рявкнул поляк и снова стукнул пленника. Теперь куда-то под ребра. Тот вскрикнул и закашлялся. — Говори, где спрятал все остальное!

— Парле ву франсе? — простонал пленник. — Я не понимаю, чего вы хотите… Ду ю спик инглиш? Пожалуйста, я не понимаю…

— Да оставь ты эту падаль, — сказал второй, подбирая что-то с земли. — Может у него и нет никакого золота.

— Как же нет, — первый пнул жертву по ноге. Сильно. Что-то хрустнуло. Пленник взвыл. А я сжал зубы, начав закипать. Я еще в самом начале для себя решил, что убивать буду только немцев. Своих трогать не буду ни при каких обстоятельствах. Но эти… Какие они мне, на хрен, свои? Звери какие-то…

— Ты на одежу его глянь, он же как пан вырядился, — первый снова взялся бить привязанного пленника. Одно слово — один удар. — Говори, курва, где золото спрятал!

— Пожалуйста… — простонал неизвестный по-русски. «А ведь русский для него как раз родной», — вдруг понял я, и рука сама потянулась к пистолету.

— Так может он на одежу все деньги и спустил, — сказал второй, разглядывая вязаный свитер с налипшими на него жухлыми листочками. — Ты жаловался, что холодно, вот возьми себе полуперденчик. Кончай его, и пошли уже отсюда.

— Нет, он мне скажет! — первый пшек ухватил жертву за грудки. — Говори, курва, куда золото зашил!

— Да нет у него золота, мы все обыскали.

— А я говорю, есть! Я нюхом чую заначки! Готов, что угодно заложить на то, что этот пижон в какой-то из вещей тайник зашил. А у нас нет времени все швы отковыривать и проверять. Говори, гнида!

Пленник промычал что-то неразборчивое.

Ну все, достаточно. Я отвел мешающую ветку, прицелился.

Бах. Пуля влетела точнехонько в висок.