Чтение онлайн

– Точно? – Эллисон не знала, почему Уинтер возненавидела своего отца, которого даже не знала.

– Точно. – Уинтер поднялась, собираясь уходить. – Джинсы в субботу вечером, Эллисон, но на ужине в пятницу я собираюсь быть ослепительной.

После ухода Уинтер Эллисон задумалась о своей лучшей подруге. Она ругала себя за колебание, пусть даже минутное, прежде чем сказать Уинтер, что ее заботит возможная неловкость Эмили за ужином в Охотничьем клубе Бель-Эйр. Как будто Эллисон не знала, что единственной реакцией Уинтер будет только сочувствие и сострадание! Эллисон нежно улыбнулась, думая, какой подругой была Уинтер, когда она нуждалась в ней больше всего…

Уинтер разговаривала с Эллисон – целыми днями, каждый день, – пока ее подруга лежала в коме. Эллисон не могла отвечать, но слышала слова Уинтер, и ее мозг и дух отвечали ей, борясь все упорнее.

Иногда Уинтер ругала ее, и тогда Эллисон узнавала о невыносимых страхах Уинтер: «Эллисон Фитцджеральд, только попробуй умереть! Только попробуй, я тебе никогда этого не прощу».

А иногда Уинтер тихо, ласково шептала, и Эллисон слышала слезы в ее голосе: «Я люблю тебя, Эллисон. Ты моя лучшая подруга, моя сестра. Пожалуйста, не оставляй меня».

Когда Эллисон наконец вышла из комы, это оказалось началом нового кошмара. Теперь Эллисон могла видеть страх в глазах своих любимых родителей. Глаза Шона и Патриции наполнялись слезами, когда они терпеливо называли своей драгоценной дочери слова, которые она должна была запомнить, а она не могла. Сначала Эллисон не понимала этой игры и бесконечного горя родителей, когда у нее не получалось в нее играть. Но по мере улучшения, когда Эллисон поняла, что не может запоминать, ее сердце тоже наполнилось недоумением и ужасом.

Когда Шон и Патриция вынуждены были уходить из палаты, потому что не могли сдержать слез, Уинтер оставалась, любящая и сердитая.

– Эллисон, Рождество на носу. Ты знаешь, какой самый лучший подарок ты можешь сделать своим родителям? Подарить им свою память. А теперь будь внимательна. – Уинтер погрозила подруге изящным пальцем цвета слоновой кости, как много лет назад грозила маленьким пальчиком прожорливым золотым рыбкам. – Будь внимательна и запомни эти три вещи, хорошо? Конфеты… мишура… индейка.

В сочельник, три дня спустя, Эллисон прошептала:

– Уинтер?

– Да?

– Я правильно запомнила? Конфеты… мишура… индейка…

Уинтер постоянно была рядом, сначала помогая Эллисон выйти из комы, затем помогая восстановить память. Уинтер была рядом и на протяжении долгих болезненных месяцев выздоровления. Уинтер помогала Эллисон заново учиться читать, писать, говорить и ходить.

– Не ходи, если больно, Эллисон.

«Мне все время больно, Уинтер. И всегда будет больно. Если я сделаю боль препятствием, я никогда не смогу ходить. Я хочу преодолеть боль».

Именно тогда Эллисон рассказала Уинтер, как наездники подгоняют своих лошадей, заставляя их прыгать через препятствия, которые кажутся слишком высокими, или слишком широкими, или слишком опасными.

– Если ты сосредоточишь внимание на препятствии, которое прямо перед тобой, Уинтер, ты никогда его не преодолеешь. Поэтому ты думаешь о том, что за препятствием, на той стороне, и делаешь это место своей целью. И когда ты прыгаешь, то летишь оттуда, где ты находишься, туда, где хочешь оказаться.

С помощью слов, которые использовали между собой Эллисон и ее друзья по верховой езде, когда говорили на эту тему, Эллисон объяснила Уинтер, как победители берут, казалось бы, непреодолимо высокие препятствия. Но Эллисон не назвала Уинтер свою личную формулу: «Сначала посылаешь через препятствие свои мечты, а затем просто следуешь за ними».

Эллисон не знала – и никогда не узнает, – почему в тот роковой сентябрьский день, когда она, ликуя, отправила свои мечты через бело-зеленый барьер, она так и не смогла последовать за ними.

Теперь Эллисон невольно поставила внушительное препятствие – «Гонконг» – перед своей любимой подругой. Сможет ли Уинтер найти способ совершить этот опасный прыжок? Существует ли место за препятствием, место, где Уинтер хочет оказаться? Эллисон не знала, и это ее беспокоило.

– Ты точно решила, Уинтер? – спросила ее Эллисон, когда в субботу днем они все втроем подходили к кинотеатру «Одеон» на Линдбрук-авеню в Вествуде.

– Все нормально, – пробормотала Уинтер.

Она храбро улыбнулась сначала Эллисон, затем Эмили. Но Эмили выглядела смущенной. Судя по всему, Эллисон не сказала ей о связи Уинтер с «Гонконгом».

Чтобы объяснить, Уинтер молча подвела их к одному из застекленных рекламных плакатов. Это был яркий коллаж, составленный из кадров фильма: панорама Гонконга, причудливые джонки в гавани, мерцающие статуэтки из нефрита, известные актер и актриса в страстном объятии. Имена звезд были напечатаны крупными синими буквами, но одно имя было напечатано еще крупнее: Лоренс Карлайл.

Уинтер постучала пальцем по стеклу над этим именем и тихо прошептала: «Папа». Тут же повернулась к Эмили и пояснила, хотя в этом не было необходимости:

– Мы не очень близки.

– Можно не ходить на «Гонконг», – быстро произнесла Эмили. – Давайте посмотрим, что идет в «Брюне», в «Нэшнл» или в «Вествуд-виллидж».

– Да нет же, Эмили, я хочу посмотреть «Гонконг». Просто ты должна быть готова, если я отколю какой-нибудь номер.

– Например? – спросила Эллисон.

– Не знаю. – Уинтер через силу улыбнулась. – Швырну коробкой шоколадных конфет в экран или еще что-нибудь столь же шокирующее. Эллисон, не волнуйся! В кинотеатре же не будет великого Лоренса Карлайла.

Зрительный зал «Одеона» почти целиком оказался в распоряжении Эллисон, Эмили и Уинтер. Они выбрали дневной сеанс, чтобы наверняка попасть в кино, но это была суббота перед началом первого семестра в университете. Студенты приезжали, занимали комнаты, знакомились, делились рассказами о жизни, флиртовали. И даже самый лучший фильм 1984 года не в силах был отвлечь их от столь волнующего времяпрепровождения.

Когда они выбрали места, Эмили, не говоря ни слова, исчезла. Через пять минут она вернулась, неся три очень больших, очень дорогих коробки шоколадных конфет.