Чтение онлайн

– Ничего не выйдет, Уинтер.

Взгляд Марка стал суровым, голос охрип, когда он произносил эти слова. На одно ужасное, потрясающее мгновение Уинтер восхитилась, каким он оказался отличным актером. Этот любящий взгляд, такой убедительный, тоскующий, но все – игра.

– Знаю, Марк, – услышала Уинтер свой голос.

Она тоже умеет играть. Ее голос может быть спокойным, даже веселым и беззаботным, как будто ей абсолютно все равно! Марк ни за что не догадается, что ее сердце разлетается вдребезги. Она сможет сыграть всю свою жизнь под крик страдающего сердца: «Он тебя не хочет! А ты ему и поверила!»

Марк ждал, что она возразит. Если бы она запротестовала, он бы не устоял. Он попытался бы ради нее, но сказал бы внезапно наполнившимся болью фиалковым глазам эгоистичную правду: «Я тебя люблю. Я тебя хочу. Попробуем вместе?»

Но красивые глаза Уинтер не наполнились болью, а сейчас она уже поднялась, собираясь уходить.

– Думаю, будет лучше, если ты сегодня же перевезешь свои вещи из моей квартиры, Марк. Я ненадолго уеду в поместье, чтобы не мешать тебе. Прощай.

Потрясенный Марк молча смотрел, как Уинтер поворачивается и уходит.

Он чуть не бросился за ней. Но какой в этом смысл? Если она ведет себя так же храбро, как он, потому что это единственно правильное решение и они оба это знают, тогда зачем растягивать прощание на несколько длительных, омытых слезами часов? И если она вовсе не храбрилась, а собиралась ответить ему: «Нет, я не пойду за тебя, Марк», тогда тем более.

Их жизнь в те семь недель после возвращения Марка из Бостона страшно отличалась от их жизни прошлым летом и осенью. Они оба были очень заняты и до смешного мало времени проводили вместе. Уинтер казалась отстраненной и погруженной в свои мысли, но Марк логически предположил, что это результат эмоционального и физического напряжения из-за съемок «Любви», да еще добавилась болезнь в феврале.

Но может быть, Уинтер решила, что их любовь закончилась, и ждала его назначения в Массачусетскую больницу, чтобы сообщить ему об этом, когда новая мечта сможет сменить потерянную.

Марк вздохнул. Все кончено. Так и должно было случиться. Если это то, чего хотела Уинтер, если это не опечалило ее, тогда даже лучше.

Марк смотрел, как исчезает Уинтер, растворяется, как в тот волшебный вечер в июне прошлого года. Он смотрел, и ее образ затуманился навернувшимися слезами, и он прошептал:

– Прощай, моя драгоценная Золушка.

Свой второй, самый лучший, спектакль в своей жизни Уинтер сыграла на следующее утро на пляже в Малибу, когда снималась последняя сцена «Любви».

– Я никогда тебя не разлюблю, – прошептала Уинтер, ее фиалковые глаза сияли обещанием вечности.

Уинтер снова и снова шептала эти слова с разрывающимся от боли сердцем, играя Джулию, сердце которой пело от любви и радости.

Наконец благодарный Питер повернулся к Стиву и с улыбкой спросил:

– Ну как тебе фильм, Стив? Хорошее завершение?

– Чудесное завершение! – как всегда с преувеличенным восторгом откликнулся Стив. – Всем – спасибо! Не забывайте, сегодня у меня дома вечеринка. Начинаем в шесть.

Уинтер не двинулась. Она сидела на выброшенном на берег и выбеленном солнцем куске дерева и смотрела на море. Всплеск активности съемочной группы, готовящейся к отъезду, нарастал вокруг нее, затем пошел на спад.

Потом Уинтер осталась одна.

Нет, здесь был Питер, сидевший рядом, как он часто делал в последние два с половиной месяца. И, как все время до этого, казалось, терпеливо ждал, когда она заговорит.

Но больше нечего было обсуждать. «Любовь» снята… завершена… чудесно.

Наконец Уинтер повернулась к нему, ее глаза были полны слез, которые она не могла остановить и которые выражали все чувства, которые она не могла дольше скрывать, – боль, печаль, злость.

– Она… я, Джулия… должна была умереть в конце, Питер. Или Сэм должен был ее бросить. Может, ты и получил «Тони» и Пулитцеровскую премию за свои блестящие, проницательные сочинения, но с «Любовью» промахнулся. Счастливый конец – это в духе Голливуда, а не настоящей жизни, Питер, разве ты не знаешь?

– Знаю, Уинтер.

Уинтер увидела, как в его глазах внезапно промелькнула боль. И чего она набросилась на Питера? Она восхищалась им. Они так хорошо работали вместе, он умело помогал ей делать удивительные открытия о ее же собственном таланте.

Их с Питером связывали прекрасные профессиональные отношения. И внезапно сделались личными. Чувства Уинтер были еще так свежи, она была слишком взволнована, чтобы говорить. Ей нужно уйти отсюда, побыть одной.

– Извини, Питер…

– Давай прогуляемся?

– Нет, Питер.

Питер встал, взял ее за руку и мягко потянул, приглашая пойти с ним. Его рука была теплой и сильной, а взгляд – добрым и сочувственным, она не смогла противиться.

Минут десять они шли в молчании, нарушаемом только протяжными криками чаек над головой и тихим шепотом моря.

– Что-то случилось с Марком? – произнес наконец Питер.

– Откуда ты знаешь о Марке?

– Мне сказала Эллисон.

Уинтер услышала, как смягчился голос Питера, когда он произнес имя Эллисон, увидела выражение любви на его красивом лице.

– Вы с Эллисон?

– Да. Она собиралась сказать тебе сегодня на вечеринке.

– А я планировала удрать с вечеринки и узнать, может, Эллисон сегодня свободна. Думаю, она не будет свободна.

– Полагаю, нам следует ненадолго появиться вместе, а потом, если ты захочешь побыть с Эллисон наедине…

– Да мне в общем-то нечего ей сказать такого сверхъестественного. Марк уезжает в Бостон один, а я собираюсь остаться здесь и продолжать свою блестящую карьеру. – Уинтер слабо улыбнулась. – Очень современно. Любовь на задворках карьеры.

– Так, значит?

– Значит, так. – Уинтер тихо добавила: – Только вот сердце у меня разбилось. Полагаю, это ты виноват. Снимаясь в твоем фильме, я и правда поверила, что все кончится хорошо, что жизнь повторяет искусство, но это не так.

Они молча прошли еще минут пять, потом Питер спросил, очень спокойно, очень деликатно:

– Уинтер, а как же ребенок?

– Ребенок? – Откуда Питер знает? Никто в мире об этом не знает. Уинтер даже еще не ходила к врачу! Она немного набрала в весе, но ее стройное тело хорошо это скрывало, особенно в одежде, и даже Марк ничего не заметил. Через неделю или две Марк уже заметил бы, но не сейчас. – Что ты хочешь сказать?