Чтение онлайн

Он бил по больному и знал это, осознавал, какую боль причиняет отцу своими словами, но остановить поток сбивчивых ругательств и резких обвинений уже не мог. Как не мог заглушить и собственную кричащую боль, рвущуюся изнутри.

— Ты ей настолько доверяешь?! — спросил он напрямик. — А ты уверен в том, что, проснувшись утром, застанешь все свои вещи в целости и сохранности!?

— Антон!.. — задохнулся от возмущения Олег.

— Что?! — огрызнулся тот, со свистом выдохнув, отошел к окну и сквозь зубы со злостью добавил. — Ты бы хоть в больницу ее сводил, мало ли что она с собой притащила из своего Калининграда…

Антон знал, что переходит границы дозволенного, но остановиться не мог. Как запущенный маятник, он яростно атаковал и шел вперед.

— Антон! — закричал Вересов-старший, мгновенно после этих слов подскочив к сыну. — Это переходит уже всякие границы! — он повернул парня к себе лицом и, заглянув в беспощадные серые глаза, словно потеряв голос, прошептал: — Откуда в тебе столько горечи… столько злости?!

Антон качнул головой и, встречая вопросительный взгляд отца, выдавил:

— Да если бы не она, ты никогда не бросил бы свою семью! — и тихо добавил: — Свою настоящуюсемью!

— Я тебя не бросал! — возмутился Олег. — Я здесь, рядом с тобой, и всегда буду с тобой!

Антон грустно усмехнулся.

— Ты, правда, ничего не замечаешь, или делаешь вид, что не замечаешь? — спросил он с болью в голосе.

— Я не понимаю, о чем ты…

— Она уже забрала у меня отца, — по словам выдавил из себя молодой человек. — Уже. Забрала!

Олег не нашелся, что ему сказать. Потому что правда колола глаза сильнее заостренных кольев. И как бы Олег ни хотел противиться, понимал, что Антон прав. Как же сильно он прав! И Боже, как было больно от этой правды!

Антон тогда сорвался из дома и, схватив ключи от машины, бросился в немую майскую ночь, матерясь и пиная землю перед собой. Заскочил в автомобиль, нажал на газ и рванулся с места, словно за ним гнались.

Он носился по ночной Москве, как сумасшедший. Гнев, злость и обида застилали глаза, в ушах звучал монотонный голос отца, уверяющего его в том, что он должен подружиться с девчонкой.

Подружиться, с ней!?

Он матерился сквозь зубы, чертыхался болью, смешанной со злобой и детской обидой.

Ведет себя, как ребенок! Да, как ребенок, черт побери! Но кто вернет этому ребенку детство, в котором он рос без отца?! Кто-нибудь сможет, повернув время вспять, исправить то, что было надломлено много лет назад?! Кто осмелится обвинить этого ребенка в том, что он жаждет отцовской любви, которой его сейчас хотят лишить?!

Какова вообще грань между детством и взрослостью? Можно ли провести эту невидимую черту, когда, будучи взрослым, отчаянно мечтаешь вернуться в детство?!

Повторять себе, что он взрослый, что ему, черт побери, не девять лет, а почти девятнадцать, и что он старше, опытнее и мудрее нее, этой девчонки с улицы, он устал. Он пытался уверить себя в том, что она ни в чем, в общем-то, не виновата, но не смог убедиться в этом наверняка.

И сейчас, мотаясь по ночным, перекошенным искрящимися огнями улицам Москвы, он понял, наконец, осознал, что отец всегда теперь будет относиться к нему иначе. Не так, как раньше. Не так, как к ней. И не потому, что разлюбил его, а потому, что в ней теперь видел смысл своей жизни. Не в нем, — в ней!

И от этого было больно, из-за этого хотелось рвать в клочья собственную душу, метаться из угла в угол, как загнанный зверь, и понимать, что выхода нет. Обижаться бессмысленно, разочаровываться глупо, винить отца или кого-то еще в том, что так сложились обстоятельства, неправильно.

Оставалось только убегать. В глубокую пустоту, в черную темноту, в немую ночь одиночества.

И он убегал. Мчался, нажимая на газ, до упора вдавливая педаль газа в пол, и оставляя позади себя боль.

Убегая от боли, он, тем не менее, навстречу боли и бежал. И эта боль пожирала его, рвала, кромсала.

Ничего не станет, как прежде. Прошлое не возвращается. Остаются лишь воспоминания.

Антон резко затормозил на набережной и выскочил из машины, жадно ловя ртом холодный воздух ночи.

Пожалел, что не курил. Впервые в жизни пожалел об этом. Засунув руки в карманы джинсов долго еще стоял, закинув голову вверх и закрыв глаза, потом смотрел на Москву-реку и, стискивая губы, думал о том, что говорил отец, вспоминал и прокручивал все детали и мгновения произошедшего разговора.

А когда, немного успокоившись, в половине третьего ночи все же вернулся домой, застал ее.

Она лазила на кухне, раскрывая полки и заглядывая в холодильник.

Еще у двери услышав странные шелестящие звуки, доносившиеся из столовой, он, нахмурившись, двинулся туда. В светлой щелочке, образовавшейся от приоткрытой дверцы холодильника, он мгновенно заметил застывший в полутьме детский силуэт, резко обернувшийся при его появлении.

Тихий испуганный вскрик… и она тут же захлопнула дверцу, словно желая раствориться в темноте.

И Антон почему-то сорвался. Понимал, конечно, что она ничего плохого не делает, но все же…

Щелкнул выключателем, мгновенно подскочил к девочке и, схватив ее за плечи, затряс хрупкое тельце, набросился на нее с колкими обвинениями и упреками. Не обращая внимания на палку колбасы, зажатую в дрожащей руке, на испуганные, широко раскрытые, блестящие от ужаса черные глаза с застывшим в них диким страхом. Вообще ничего перед собой не видя, и, словно не осознавая, что творит.

Все растворилось в событиях и числах, словах и поступках, смешалось в один вертящийся вокруг него водоворот, ураганным вихрем подминая его под себя и выбивая почву из-под ног.

Разговор с отцом, его горящее мольбой и решительностью лицо, злобные крики и упреки. Громкий треск захлопнувшейся двери. Визг тормозов и бесконечная вереница светящихся московских улиц.

А потом, неожиданно, как выхваченная из памяти картинка недавнего прошлого… Она. Сжавшись в комочек, сидит в углу, прижимаясь в кирпичной стене, дрожит всем телом, смотрит на него зачарованными глазами с горящим внутри зрачков испугом, словно силится что-то сказать, но молчит… Бьется в его руках, вырывается, но он держит крепко, не отпускает…