Чтение онлайн

Е. Б. Груздева, Л. С. Ржаницына и З. А. Хоткина в статье "Женщина на рынке труда" (1992 г.) отмечали, что из 10 человек, обратившихся в 1991 г. на биржу труда в Советском и Черемушкинском районах Москвы, 8 оказались женщинами. При этом "лишними" оказались в первую очередь работницы умственного труда с высоким образовательным цензом: инженеры-технологи, экономисты, механики, техники, программисты. 85-90% безработных женщин имели среднее специальное или высшее образование [37, с. 283-284]. Но вместо проблемы глобальной и губительной для страны деиндустриализации данные авторы склонны искать причины безработицы в жизни самих женщин, которые зачастую ранее занимались нетворческим, рутинным трудом [37, с. 284]. Более того, с точки зрения данных социологов виновным оказывался весь советский строй: "Три поколения советских людей привыкли ожидать, что государство "должно" решать многие из тех проблем, которые в условиях рынка и конкуренции каждый человек решает сам и считает это не только своей обязанностью, но и привилегией, поскольку это позволяет ему чувствовать себя не объектом социальной политики государства, а активным субъектом изменений, происходящих в обществе" [37, с. 289]. Кто направил этих дам в социологи? Почему они считали, например, торговлю на рынке (где оказались многие бывшие женщины-инженеры) более творческой, чем работа инженера или программиста? И почему они сами в таком случае не отправились на рынок?

Отечественным феминисткам подыгрывали зарубежные, сосредоточившиеся на более глобальных вопросах критики марксизма и коммунизма. Так, например, американский политолог Т. Е. Осипович в статье 1993 г., посвященной феминизму А. Коллонтай, писала: "По-видимому, представить себе, что в определенных условиях домашний труд и воспитание детей могут стать источником радости и приятным досугом, социалисты того времени не могли. Явно преувеличивают они рациональность и привлекательность общественной сферы обслуживания. Но более всего ошибаются в своем взгляде на человека и на его способность оценить и принять идеологию коммунизма" [37, с. 35].

Постепенно, однако, под влиянием жестоких реалий 1990-х происходило отрезвление. Так, например, Н. И. Абубикирова в статье "Что такое "гендер"?" (1996 г.) пишет: "Если сравнить советский кинематограф 50-х годов с сегодняшним, можно ясно увидеть смену построения оценки образа женщины. Политическая установка на привлечение женщин к социальной активности в то время вела к созданию на экране образов героинь, которые не только строили свою жизнь сами, но и оказывали влияние на общество, т. е. женщин самостоятельных. Героиня сегодняшнего дня - чаще всего красивая игрушка с длинными ногами в качестве положительного образа или дешевая проститутка в качестве образа отрицательного" [37, с. 86].

Л. Ю. Бондаренко, статью которой "Мир, в котором мы живем" (1997 г.) мы уже цитировали, развенчивает миф о невовлеченности американских женщин в общественное производство, указывая на то, что к 1987 г. 55% женщин США работали вне дома [37, с. 122]. Конечно, в советском обществе уровень вовлечения был выше, к середине 1980-х здесь 92% женщин трудоспособного возраста работали или учились [37, с. 122]. Но вряд ли стоит рассматривать это как недостаток. Массовое привлечение советских женщин к общественному труду было вызвано не только потребностью в дешевой рабочей силе, но и стремлением предоставить каждому гражданину СССР рабочее место даже в ущерб средней индивидуальной производительности труда. Проблема избавления граждан от безработицы оценивалась в СССР не только экономически, но и экзистенциально.

В постсоветской России, по мнению Л. Ю. Бондаренко, женская безработица резко возросла, а гендерное неравенство усилилось: "Экономический кризис и крушение прежней системы способствовали возрождению старых патриархальных взглядов, росту ностальгии по традиционным женским ролям, в том числе и среди самих женщин, уставших от "эмансипации" прежних периодов и от двойной нагрузки. Усиление в нашем обществе идеологии "женского естественного предназначения" можно объяснить несколькими причинами: поиском средств для решения проблемы безработицы и стабильности в обществе; реакцией на крушение прежней системы, когда частная сфера стала рассматриваться в качестве идеальной альтернативы тоталитаризму; ростом национализма, способствующим возрождению традиционных патриархальных ценностей; слабостью женского движения в России, его непопулярностью по сравнению с Америкой" [37, с. 123]. Как справедливо замечала одна из основательниц гендерной истории в России, Л. П. Репина: "...гендерные модели "конструируются" обществом, предписываются институтами социального контроля и культурными традициями. Но одновременно гендерная принадлежность оказывается встроенной в структуру всех общественных институтов, и воспроизводство гендерного сознания на уровне индивида поддерживает, таким образом, сложившуюся систему господства и подчинения, а также разделение труда по гендерному признаку" [104, с. 13]. К этому следовало бы добавить, что при глобальных трансформациях в обществе влияние новых экономических структур на гендерное сознание значительно сильнее, чем обратное.

Украинская исследовательница Т. Ю. Журженко в своей статье "Дискурс рынка и проблема гендера в экономике" (1999 г.) пытается выявить причины резкого ухудшения положения женщин, роста женской безработицы, феминизации нищеты, крушения системы социальной защиты женщин, вытеснения их в неформальный сектор и роста объемов домашнего труда в самой логике современного капитализма [37, с. 269]. По ее мнению, в рамках современной универсалистской логики капитализма женщина неизбежно выглядит как "экономически неполноценная" по сравнению с мужчиной [37, с. 272]. При этом, как отмечает Т. Ю. Журженко: "Дискурс рынка был и остается не только и не столько научной концепцией рыночных реформ, сколько утопическим проектом "возвращения к природному порядку вещей", к "естественным законам общества" из "исторического тупика коммунизма". Тем самым идеология "перехода к рынку" оправдывает дезинтеграцию общества и значительные социальные издержки, сопровождающие рыночные реформы. Выдвигая рыночную рациональность и эффективность в качестве основных приоритетов, экономическая теория и скрытая за ней идеология рассматривают ухудшение положения женщин в сфере занятости и резкое снижение их социальной защищенности как неизбежное следствие прогресса в сторону рынка" [37, с. 275]. С точки зрения самой Т. Ю. Журженко, необходима новая феминистская экономическая логика, не сводимая к теории рынков, рассматривающая сложную взаимосвязь человека с окружающим миром, все многообразие рыночных и внерыночных отношений, возникающих в процессе обеспечения жизнедеятельности [37, с. 281]. Остается только согласиться и добавить, что такая экономическая логика уже не будет капиталистической.

Рост антифеминистских настроений в постсоветском обществе, думается, наглядно выразился в появлении целого ряда публикаций соответствующей направленности. Возьмем к примеру книгу А. П. Никонова "Человек как животное". В ней автор прямо говорит о биологической пропасти между мужчинами и женщинами, связанной с различием их ролей в размножении и с предшествующей исторической эволюцией. По его мнению: "...самцы нужны для наработки новых свойств, они - расходный материал, который природа, не щадя, кидает в бой, а самки это новое наработанное качественное свойство закрепляют и консервируют, то есть сохраняют и передают в будущее. Именно поэтому разброс свойств у самцов больше, чем у самок, - среди них больше гениев и идиотов, гигантов и коротышек, сильных и слабых, а вот у самок все свойства более собраны - к серединочке кривой нормального распределения" [94, с. 45-46]. К тому же, как считает А. П. Никонов: "Наш вид и его предки сотнями тысяч лет существовали в режиме загонной охоты с помощью примитивных каменных наконечников. Достаточное время для отбора. При этом охотились только самцы. Самки сидели по пещерам и жилищам, обеспечивая тылы, - шили, возились с детьми, искали корешки... Результат? Он очень не понравится феминисткам: те области мозга, которые отвечают за решение аналитических и пространственно-координатных задач оказались лучше развиты у самцов. Соответственно всю науку и весь прогресс двигали именно самцы" [94, с. 90].

Однако здесь сразу возникает целый ряд исторических, этнографических, биологических и логических возражений. Наблюдения за современными первобытными народами показывают, что в большинстве случаев главным источником пищи для них была не охота, а собирательство, которое тоже требует перемещений (хотя и в меньшем радиусе), и которым, как известно, занимались обычно женщины. Переход к производящему хозяйству, без которого цивилизация была бы невозможна, тоже, видимо, следует записать в заслугу женщин. Выбор полового партнера - процесс обоюдный, и далеко не всегда быстрее всего размножались самые способные или даже самые экономически приспособленные. Большинство социальных ролей в обществе, особенно в современном, предназначено для среднеспособных (включая и роли, связанные с управлением), и их могут исполнять как среднеспособные мужчины, так и среднеспособные женщины. Можно также, вслед за известным американским гендерологом Майклом Киммелом, возразить А. П. Никонову, что средние показатели различий между группами мужчин и женщин ничего не говорят о самом распределении значений внутри групп мужчин и женщин [67, с. 32]. Среди женщин немало обладающих прекрасным аналитическим мышлением и пространственным воображением, а среди мужчин часто встречаются особи, явно обделенные этими качествами. Даже значительно более высокий у мужчин средний уровень связанного с агрессивностью тестостерона еще ни о чем не говорит, т. к. встречаются высоко агрессивные женщины и низко агрессивные мужчины [67, с. 65-66]. Большая стрессоустойчивость мужчин, о которой также пишет А. П. Никонов [94, с. 252], тоже находится под вопросом, т. к. немало мужчин в условиях опасности ведут себя "по-бабски", а женщин - "по-мужски", и, кроме того, как отмечает М. Киммел, у женщин часто в силу социальных причин более высокий уровень стресса и меньше дней, свободных от стресса [67, с. 31].

Серьезные различия между мужчинами и женщинами, по мнению А. П. Никонова, имеются и в подходе к воспитанию детей: "Любовь отца к ребенку в корне отличается от автоматической материнской. Если материнская любовь безусловна, то отцовская во многом условна. Мать любит потому что, а отец за что-то" [94, с. 198]. Согласно А. П. Никонову: "Мозги у женщин более заточены на коммуницирование, нежели на предметную деятельность. Соответственно, среди воспитательниц детсадов и школьных учителей подавляющее большинство - женщины" [94, с. 252]. Здесь тоже возникает целый букет возражений. Во-первых, отцы в норме значительно менее требовательны к дочерям, чем матери, так что гендерное различие любви описывается Никоновым "с мужской колокольни". Во-вторых, современное преобладание женщин среди тех же учителей больше связано с падением зарплат и престижа учительских профессий, еще каких-то сто лет назад все было по-другому. В-третьих, явное преобладание женщин в сфере образования и в воспитании детей вообще-то имеет порой весьма негативные последствия, особенно для старшеклассников-мальчиков. Как отмечает М. Киммел, "...в культурах, где отец относительно не вовлечен в воспитание детей, мальчики идентифицируют себя через противопоставление своей матери и другим женщинам, поэтому они склонны к проявлению черт гипермаскулинности и проявляют свою мужественность через отрицательное отношение к женщинам" [67, с. 91]. У подобной гипермаскулинности есть и еще одна отрицательная сторона - мальчики становятся разболтанными и не хотят учиться: " "Все, что мы делаем в школе, - это для девочек", - сказал один мальчик исследователю. "Это - не настоящая работа, - добавил другой.
– Я не хочу, чтобы меня мальчишки в классе называли паинькой"" [67, с. 260]. В результате часто получается некий полумужчина, с большим количеством самомнения и тестостерона и малой долей ответственности. Видимо, из таких и выходят футбольные фанаты ультрас.

По мнению М. Киммела, гендерное неравенство следует объяснять прежде всего социально. Все начинается еще в детстве: "С раннего возраста мальчиков учат, что насилие не просто приемлемо в качестве разрешения конфликта, но и вызывает восхищение. Среди мальчишек подросткового возраста в четыре раза больше, чем среди девочек, тех, кто считает драку приемлемой, если кто-то ведет себя вызывающе" [67, с. 25]. Майкл Киммел цитирует биолога Рут Хаббард: "Если общество одевает половину своих детей в короткие юбки и не велит им двигаться так, чтобы были видны трусики, а другую половину - в джинсы и комбинезоны, поддерживая их желание лазать на деревья, играть в мяч и другие активные дворовые игры; если позже, в юности, детей, которые носили брюки, убеждают, что "растущему мальчишке надо много есть", в то время как дети в юбках предупреждены, что надо следить за весом и не толстеть; если половина в джинсах бегает в кроссовках и ботинках, в то время как половина в юбках ковыляет на шпильках, то эти две группы людей будут различаться не только социально, но и биологически" [67, с. 78-79].

Но главное различие лежит в сфере отношения к общественному производству. Майкл Киммел приводит здесь прекрасный пример, ссылаясь на исследование Маргарет Мид гендерного поведения в племени чамбули: "Здесь только люди одного пола занимались воспитанием детей, сплетнями, нарядами и покупками. Они завивали волосы и носили много драгоценностей, и Мид описывала их как "очаровательных, изящных, кокетливых". Они, кстати, были мужчинами, и эти мужчины ничего так не любили, как "демонстрировать все великолепие своих украшений из перьев и раковин и проводить дни, наслаждаясь покупками". Доминировали здесь энергичные женщины, обеспечивавшие благосостояние семей. Именно они ловили рыбу, а от рыбной ловли зависела вся культура, именно им "принадлежали реальные позиции власти в этом обществе"" [67, с. 84].